— Я позорился сегодня, потому что... беспокоюсь о близких. — Зачем Сергиевский это сказал, он и сам не знал. Фраза сорвалась с языка как пьяное откровение, но за ней скрывалось смутное желание казаться лучше, чем Фредерик сейчас думал. Анатолий не успел развить мысль. Неловкое движение — и отделение для монет в кошельке открылось в неподходящий момент, и содержимое рассыпалось по полу. Выругавшись на родном языке и чудом не ударившись о колено Трампера лбом, Сергиевский принялся подбирать деньги. "Помни об этом, если будешь читать эту муть".
    Мы рады всем, кто неравнодушен к жанру мюзикла. Если в вашем любимом фандоме иногда поют вместо того, чтобы говорить, вам сюда. ♥
    мюзиклы — это космос
    Мультифандомный форум, 18+

    Musicalspace

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » Musicalspace » Фандомные игры » You are music


    You are music

    Сообщений 1 страница 21 из 21

    1

    Фандом: The Phantom of the Opera
    Сюжет: основной

    You are music
    Ты - музыка

    https://64.media.tumblr.com/c43d8f39aed682f72dcdf7df1872ab42/tumblr_owmvgbpMvn1tamedoo2_400.gif https://64.media.tumblr.com/503e235fc1505d9b8b1c792f33bae335/tumblr_pyxd93Ww9N1uy62v4o3_250.gifv
    https://forumupload.ru/uploads/001a/73/37/54/t401607.gif https://forumupload.ru/uploads/001a/73/37/54/t467876.gif

    Участники:
    Erik & Christine Daae

    Время и место:
    Париж. «Опера Популер». 1878 – 1880 гг. (за два года до событий в мюзикле)


    Юная Кристин лишь недавно появилась в Опере в качестве хористки. Одним вечером после репетиции она задерживается в опустевшем зрительном зале и решает спеть, думая, что никто её не слышит. Но как только ей отвечает неземной красоты голос, мадемуазель Даэ оказывается на пороге новой жизни, не ведая, что та же перемена произойдёт и с тем, кого впоследствии она назовёт своим Ангелом Музыки. Два одиночества, беззаветно влюблённых в музыку, встретились волей судьбы, чтобы помочь друг другу… и за эти два года, наполненных событиями, подойти вплотную к череде трагических событий.

    Отредактировано Christine Daae (2021-02-23 17:11:33)

    +3

    2

    Выбрав своим домом подземелье, Эрик осознанно выбрал полную изоляцию, видел в ней долгожданный отдых и покой вдали от людей, ждал, что сможет обрести диогенову свободу в подвале. Но весь его стоицизм рассыпался в труху, ибо при первой возможности он полез с фонарем наружу, и не искать человека, а показывать себя, как тщеславный артист, знающий о своем таланте. Хотите Призрака – как интересно, нате, пожалуйста. Эрик знал, что его тщеславие не вмещалось в три подвальных этажа, и отказывался себе в этом признаться: за несколько лет он слова не проронил с живым человеком, стоя перед ним лицом к лицу – разве имеет смысл говорить о тщеславии? Но, зацепившись за выдумку о Призраке – расцвел, расправил плечи и шагнул навстречу зажжённым для него софитам и публике, вечно жаждущей удивляться. Невостребованный талант всегда ищет способ выйти наружу. Он не уставал изобретать все новые выдумки и иллюзии, опутывая своими сетями весь театр: от подвалов до рожков позолоченной лиры Мусагета на крыше.
    Свой главный талант, впрочем, он забросил в дальний угол, положил в ящик и закрыл на замок, трижды провернув ключ: какой прок писать музыку, которую никто не услышит, кроме автора, в чьей голове она и так звучит свободно?
    Недавно Призрак придумал новый план: пора было обзавестись личной ложей. Его выбор был скромен - обычная боковая ложа первого яруса, без изысков, сцену из нее было видно не очень хорошо – срезался большой угол, а от следующих лож отделяла одна тонкая перегородка, оставляя первые ряды стульев на обозрении не только у соседей, но и у всего партера. Зато в глубине у левой стенки была вентиляционная шахта, через которую можно было без труда подняться на любой ярус, цепляясь руками и ногами за железные скобы в стенах.  Ложа была хороша и тем, что в полу рядом с шахтой находились кованные вентиляционные решетки, отлично пропускающие звук и позволяющие добиваться удивительных акустических эффектов – и voila, голос из загробного мира сообщает вам о том, что это ложа Призрака - подите все вон, или там: подавайте-ка мне двадцать тысяч франков жалованья.
    Он ждал, пока театр опустеет, чтобы возобновить свою работу над скрытым проходом в ложу. Не желая столкнуться с кем-то в коридорах или на лестнице, и потому карабкаясь снизу из шахты, несчастный Призрак серьезно потянул спину и полулежал в ложе на полу, держась за поясницу и тяжело дыша. Вокруг него клубилось облако каменной пыли, обрушившейся на него откуда-то сверху, пока он с усилием отодвигал стенку. Систему требовалось дорабатывать. У него была целая ночь, чтобы закончить работу, пока театр пуст.
    Разложив вокруг себя инструменты, он вздрогнул от неожиданности. Опять это. Он слышал уже набившие оскомину строки из оперы Гуно каждый божий день. В театре готовили новую постановку, певцы из первого состава, дублеры и все, кому не лень, драли глотку с утра до вечера на один и тот же мотив. Но что-то в этом голосе заставило его замереть и прислушаться.
    Но если я проснусь завтра в том склепе страшном,
    и не успеет он прийти туда...
    Ужасна эта мысль, кровь хладеет во мне...
    Что будет там со мною, несчастной?
    В этом жилище смерти, где слёзы льют всегда,
    где костями умерших покрыта земля...

    Поначалу спетые так робко и неуверенно, знакомые слова зазвучали с таким искренним чувством, таким ясным и чистым стремлением к любви и свету, что Эрику показалось, что обращаются напрямую к нему, что эта девочка знает, что он, Призрак из склепа, стоит здесь и слышит ее. Эрик осторожно выглянул из ложи, чтобы увидеть певицу. И вздохнул с облегчением - совсем еще ребенок, он должен был сразу понять по звенящему тембру и периодическим тремоло наверху. «Исправить этот недостаток будет нетрудно» - подумалось автоматически. Он слышал, что девушке не хватает школы, уверенности в своих силах, к тому же партия была ей совсем не по возрасту, несмотря на возраст героини Шекспира, Гуно написал Джульетту для крепкого сопрано. По правде говоря, ей в принципе было рано браться за серьезные партии – очень легко можно было совсем потерять голос за несколько лет, перегружая неокрепший аппарат. И тем не менее – не развивать его было бы преступлением.
    Нет, злой призрак, дальше от нас!
    Рассейся, мрак и сон ужасный!
    Навей мечты о жизни ясной
    и дай забыть страданья час!
    Любовь, будь мне теперь спасеньем
    и отгони страх от меня!..

    С финальной строкой она изобразила, как опустошает склянку с ядом и замерла. Эхо ее призыва еще отдавалось где-то на верхних ярусах. Эрик думал: понимает ли эта девочка, о чем поет с такой светлой страcтью? Великие истории любви всегда ходят рука об руку со смертью, добрая половина всех известных опер написана ровно об этой романтической идее: не умер от любви, значит – не любил. Эпоха романтизма давно прошла, но композиторы, как сумасшедшие, продолжают воспевать смерть. И Эрик, кстати, в этом ряду не был исключением. Он шагнул обратно в тень и, пропустив еще несколько воображаемых тактов, запел:
    Привет тебе, гроб мрачный, дорогой!
    Это склеп? Нет, это жилище мира.
    Здесь живёт небесный покой.
    Привет гробнице блаженной и святой!

    Наверное, подсознательно он хотел оправдать мрак гробницы, в которую он себя заточил. Не тот подвал между вторым и третьим подземными этажами Оперы, а темницу своего сознания. Он живописал жизнь по ту сторону обыденной реальности не от имени веронского любовника, а от своего собственного.
    Ах, без страха и без проклятья
    вижу могилу, где лягу рядом с тобой...
    Раз ещё хочу заключить её в объятья
    и нежный дать ей поцелуй последний свой!

    Усилием воли он оборвал фразу, испугавшись самого себя и устыдившись того, что испугал девочку. Он знал, что его голос мог быть опасным оружием, в прошлом он пользовался им и наслаждался властью, которую имел над чувствительными к музыке людьми. Будь он красив - весь мир лежал бы у его ног. Эрик внутренне съёжился и скорчил гримасу, показавшись себе ужасно жалким и нелепым в этих обстоятельствах, с потянутой поясницей, в обсыпанном каменной пудрой плаще. Этот невинный ребенок искал уединения, чтобы поверить свои чаяния и нераскрытое дарование тишине. А он поддался сиюминутному впечатлению и порыву, как мальчишка, неуместно и недальновидно. Ему вдруг захотелось провалиться в зев шахты, зияющий в двух шагах от него. В его возрасте уже можно было бы начать думать о последствиях – мало что ли он бегал по свету, спасаясь то от цыган, до от наемников. Одно дело – слухи и шантаж дирекции – все это легко было держать под контролем. Но выпускать джина из бутылки? Никаких личных контактов и эмоций у Призрака быть не должно. Эрик поглубже спрятался в плащ и обхватил руками плечи, закрываясь в себе. Он ожидал, что девица поднимет шум, отойдя от шока, и по всему выходило, что придется отложить работу до лучших времен, а сейчас лучше вернуться поглубже в подвал.

    +3

    3

    Тают звуки. Исчезают очертания предметов, поглощённые тенями. Застывают бархатные шторы, колеблющиеся от сквозняка. Само время, казалось, умерло. С окончанием очередной репетиции не осталось ни одного человека, который посмел бы нарушить покой и тишину кулис, почтить своим вниманием погруженный в дремоту зал. И лишь юная Кристин не решалась уйти в свою комнату, как другие хористки. Тенью скользнув за кулисы, она прошла по коридорам, которые теперь казались незнакомыми. Никогда ещё театр не казался ей таким загадочным, как в этот поздний час. Об этом мало кто даже догадывается, и эта мысль по-своему грела душу. Кристин чувствовала себя особенной. Она бы и рада была поделиться своими эмоциями… но как? Как вложить в слова весь трепет сердца? В каких выражениях изъясниться, чтобы другой человек увидел наяву такое, что видела она? К тому же вряд ли бы кто-то из руководства позволил так просто ей прохаживаться по сцене в неположенное для этого время.
    Поэтому это стало секретом. Нарушать правила было вовсе не в характере юной Кристин, поэтому в какой-то степени этот смелый поступок был победой над её совестью. В конце концов никому вреда это не причинит. Со временем девочка поняла, какие чувства испытывала Мэг, когда ей удавалось что-то провернуть втайне от своей строгой матушки. В первые же секунды юная Даэ едва сдерживала сладостный смех. Её щёки пылали от нервного возбуждения. Но стоило Кристин оказаться в глубине сцены, как выражение лица сменилось на рассеяно-удивлённое. Щедрое на яркие образы воображение тут же нарисовало ей декорации, занимавшие добрую половину сцены. Будто во сне, она сделала несколько шагов вперёд, не заметив, как начала мурлыкать себе под нос запомнившийся ей мотив арии Джульетты.
    Вот она в комнате юной веронской чаровницы, а в руках у неё – бутылочка с ядом (от одной этой мысли по спине её бегут мурашки). Сомнения гложут душу. Страх теснит её бедное сердце. И когда голос Кристин становится громче, она ощущает почти то же самое. Ведь когда умер папа, слишком многое изменилось. Долгое время казалось ей, что она потеряла свой шанс на счастье. Голос всё чаще стал подводить свою хозяйку. Он был благодатной почвой, которую перестала питать влага из живительного источника вдохновения. Девочка уже почти смирилась с тем, что ей не стать большой певицей.
    Кристин оглядывает пустой зал. Многие легендарные личности дебютировали здесь, на этом самом месте. Чуть взволнованный взор Кристин вдруг подёрнулся дымкой мечтательности. Конечно, если бы стены театра могли говорить, они бы поведали много историй, рождённых не только на сцене, но и в стройных рядах партера, в интимном полумраке лож и в ослепительном блеске фойе. Но здесь и сейчас ей бояться нечего. Никто её не выдаст, а значит можно дать волю своим мечтам.
    Любовь Джульетты одерживает вверх над всеми страхами. Голос Кристин взмыл к сводам зала, будто птица, выпущенная на волю. Решительность наполнила взгляд девочки. Роняя последнее слово, Кристин резко выкинула одну руку и осушила невидимый пузырёк. Ещё несколько страшных мгновений и она упадёт на колени, уподобившись умирающей. Кристин видела смерть. Как прекрасна была Джульетта, уходящая в мир иной, так пугал её увядающий облик отца. Всё, что рождается сценой, величественно.
    Кристин не ожидала, что кто-то ещё, кроме эха, откликнется ей. Вздрогнув от неожиданности, она тут же оцепенела. Глаза, как у горной лани, застигнутой врасплох хищником, расширились от испуга. Но всё это длилось не более, чем пару мгновений. Если б она и смогла бежать, то только не от этого голоса. Полный искреннего чувства, проникающего прямо в сердце, он заставил её обратиться в подобие каменного изваяния. Сердце так непривычно бросилось вскачь. К щекам прилила жаркая кровь. Кристин не знала никого, кто мог бы обладать подобным голосом. Она слышала многих прекрасных певцов с мягким и сочным тембром, отличной техникой (впрочем, так ей казалось)… но ни один не звучал так, как этот невидимый исполнитель. Когда он умолк, зал не сразу наполнился тишиной.
    - Кто здесь? – Наконец, задала свой вопрос Кристин чуть дрожащим от волнения голосом. Умиление на её лице граничило с нескрываемым изумлением и смущением. Тщетно она оглядывалась по сторонам, чтобы понять, откуда доносился тот чарующий голос. Окутанный тенями зал хранил угрюмое молчание, и юная Даэ почувствовала некоторое разочарование. Если бы только она могла услышать тот голос снова! Но... что бы он ей сказал? Что бы сделал?
    - Простите! – С нескрываемым сожалением и робостью произнесла она, устремив свой взволнованный взор куда-то вверх. Хрупкие тонкие плечи тихонько подрагивали от каждого вдоха и выдоха. – Я… я не знала, что тут не одна. Прошу, не говорите никому, что я здесь была…
    Замолчав, Кристин смиренно опустила глаза и принялась неосознанно мять в руках грубоватую ткань подола своего платья. Она даже не знала, питать ли ей надежду на ответ. Что если его личность для неё навсегда останется загадкой? Возможно, незнакомец уже давно покинул это место, и девочка разговаривает с пустотой. Тогда логичнее было бы поспешить уйти, пока кто-то ещё не обнаружил её здесь. И с этой мыслью она неуверенно развернулась в сторону кулис.

    Отредактировано Christine Daae (2020-12-27 00:03:22)

    +3

    4

    Эрик рефлекторно потянул носом воздух, как привык делать, ориентируясь в пространстве в полной темноте. В зале стоял плотный полумрак – люстра опущена, софиты погашены, оставался только свет догорающих бледных газовых светильников, проникающий через открытые ложи нижнего яруса и из-за кулис. Их никто не должен был услышать, но всегда оставался риск, пока в театре жили рабочие или члены труппы, не имеющие другого ночлега. Не было и действительно серьезных причин бояться свидетелей: добрая половина труппы уже верила в Призрака Оперы, можно было рассчитывать, что новая история про бесплотный Голос попадет на полку с остальными небылицами, в которые каждый сам выбирает – верить ему или нет. Но Эрик не хотел быть услышанным по другой причине, которую сам пока не мог для себя объяснить. Призрак Оперы был фантомом, жупелом, почти опереточным персонажем, а только что пережитые мгновения казались слишком интимными, чтобы допустить мысль о том, что кто-то мог бы вмешаться или приплести сюда его артистическое альтер-эго.
    Тишину прорезал робкий голос и заставил его на миг вздрогнуть. Это был тот же голос, что звенел под сводами несколько минут назад, только вне музыки он казался нерешительным и угасшим, словно оправдывался за сам факт своего существования. Девушка, казалось, боялась собственной тени, если просила прощения у призрака за то, что рассыпала звуки своего прекрасного голоса по залу, который вряд ли когда-либо оглашался более совершенной гармонией девственной чистоты и чувственности. И несмотря на это, едва ли с таким характером и решимостью обладательница этого голоса сможет когда-нибудь достичь успеха на сцене. Эта сцена и не таких перемалывала в труху. В лучшем случае - будет петь служебные партии, или останется безвестной безымянной хористкой, если не найдет себе влиятельного покровителя. Эрика передернуло от отвращения: он ненавидел традицию, согласно которой представители высшего света посещали оперу с расчетом найти любовницу без особых претензий. А что мог сделать он? Опыт общения с подростками, и с людьми вообще, у Эрика был довольно ограниченный, но вполне однозначный, чтобы понять, что нельзя прийти к ребенку и рассчитывать, что любопытство не разрушит самый надежный фундамент. Он не мог позволить себе роскоши быть собой. Разумнее всего – оставить судьбе делать свое дело и оставаться в тени.
    Но его внутренний слух уже жгли звуки ее голоса, доведенные до совершенства, и эта греза была такой яркой и ясной, что вызывала в его теле волну судорог и схватывала дыхание. Сбросив наваждение тяжким усилием воли, он разжал кулаки и осторожно бросил взгляд в сторону сцены. Последний раз растерянно оглядев зал, певица скрылась за кулисами. Минуту Эрик тупо смотрел в точку, где она только что стояла. Он чувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев – они требовали пера и нотной бумаги – давно забытое желание немедленно сбросить нестерпимо томящие звуки на бумагу.
    Поколебавшись еще мгновение и испытав иррациональный страх, что больше не услышит ее, он быстро сгреб с пола свои пожитки, сбросил их в угол под скамью, стараясь производить поменьше шума, и спрыгнул в шахту. Он никогда раньше ее не видел, и даже не запомнил лица, только ощущение от присутствия. Что она здесь делает? Может быть и она, так же, как он, случайно появляется и исчезает, когда ей вздумается. Она не похожа на других оперных гризеток, которые во что бы то ни стало жаждут без мыла пролезть в дамки. Он слышал – ее волнует музыка, а не карьера.
    Путь вниз по шахте был короткий – достаточно было спуститься на два яруса ниже, чтобы выйти в короткий коридор с лестницей, ведущей под сцену. Эрик бегом пролетел через трюм под сценой, стараясь не упасть, зацепившись ногами за натянутые канаты. Но когда он добрался до кулис, таинственной певицы там уже не было. Забыв про осторожность, он помчался через склады декораций к лестницам, ведущим на этажи с жилыми комнатами.
    Добежав до лестницы, он остановился, переводя дыхание. На пролет выше он увидел светлую тень - полную противоположность его фигуре, плотно закутанной в черное. Он все еще не видел ее лица, но твердо почувствовал, что это не мог быть никто другой. Он стоял прямо под ней, вжавшись спиной в нишу в стене. Эрик не мог себе ответить, зачем преследовал ее, он не собирался заговорить с ней. Любые приходящие в голову слова казались пошлыми и убогими. Но был другой язык, который они оба могли бы понять. Он запел очень тихо, словно издалека. Это был смиренный призыв, способный обезоружить самого отъявленного циника.
    Доверь свои дороги
    И сердца боль Тому,
    Кто в преданной заботе
    Небесный свод ведет,
    Кто облакам и ветру
    Задаст и ход, и путь,
    Кто выправит движенье
    И твоего пути. *

    *Хорал из "Страстей по Матфею" Баха.

    https://i.imgur.com/PUIdfCR.png

    +2

    5

    Невозможно осознать всю значимость момента лучше, чем в ту секунду, когда он улетучивается. Звон тишины раздавался в стократ сильнее, чем до прихода Кристин. Когда голос, таинственный и манящий, растаял, подобно сну на рассвете, давление пустоты казалось просто невыносимым. И мадемуазель Даэ исчезла за кулисами. Каждый шаг – как щелчок метронома, развивающий скорость нервно бьющегося в её груди сердца. Смущение жгло лоб и щёки девушки, которая себя винила за эту странную и ненадёжную вылазку. Тонко скрипнула дверь («будто вскрикнула, разбуженная мной», - подумала Кристин), и юная певунья уже у лестницы. Удары каблучков, как звонкая весенняя капель, разносится по коридору эхом. Страшно подумать, как темно и тихо сейчас в комнате девушки. Здесь же тусклый свет от газовых рожков, мерцающий на мраморных ступенях лестницы, её заставлял лишь слегка сощуриться.
    И именно в тот момент, когда Кристин мысленно уже переступала порог своей комнаты, её слуха коснулся почти прозрачный звук. Он тянулся как будто откуда-то издалека и был так сладок, что походил на тонкую янтарную нить мёда, медленно тающую на языке. Кристин остановилась. Понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что ей не показалось. Растерянность в доверчиво распахнутых глазах росла с каждой секундой. Напряжённость, с которой она повстречала первые ноты, постепенно сошла на нет, когда Кристин узнала голос. Нет, больше он не принадлежал Ромео, не будучи исполненным печали и мрачной решимости.
    Кристин силилась вспомнить мотив, на который, был нанизан, словно драгоценный жемчуг, голос. Но память лишь возвращала её к рваным обрывкам из светлого прошлого, проведённого на бретонском побережье. Искрящийся звёздами небесный шатёр, под которым она ночевала, ветер, уносящий её алый шарф к свинцовым водам моря и фантастических форм облака, по которым отец и дочь гадали, какой выдастся завтра день. Одна нечаянная мысль о дорогом ей человеке отозвалась одновременно нежностью и грустью в душе Кристин. Умирая, отец обещал, что не оставит без помощи юную Даэ. И стоило девушке об этом вспомнить, как загадочный голос захлестнул её волною тепла, в которой потонули все тревоги. Кем бы ни был его обладатель, он явно ей не враг. Разве могут быть хоть какие-то дурные помыслы у того, кто имеет ангельский голос? Кто обещает ей, бедной сиротке без каких-либо претензий на нечто большее, заботу и поддержку?
    - Кто выправит движенье и твоего пути… - очарованная и вдохновлённая, отозвалась Кристин в ту же секунду, когда голос смолк. Тихие нотки хрупкой каденции рассыпались по ступеням, будто осколки хрусталя. Сознавала ли юная мадмуазель, что именно в этой строчке, неосознанно вырванной из контекста, читалось обещание взаимности? Нет, ни тени прежней робости или смущения в цветущем взоре и лёгкой улыбке, хитро притаившейся в уголках губ.
    Уже через пару мгновений её охватил внутренний трепет. Не умея скрывать любопытство, она принялась лихорадочно оглядываться по сторонам и даже перегнулась через перила. Риск немедленно обзавестись парой сломанных ног или позвоночника был, разумеется, позабыт. Но ни звука, ни движения. Как будто его здесь и не было! Но многие люди не допускают и мысли, что им могло бы померещиться. Хотя голос столь редкой красоты с лёгкостью можно было принять за причудливый морок. Так кто же этот таинственный доброжелатель, что имеет способность с завидной скоростью и абсолютно незаметно следовать за ней, куда бы она ни пошла? Или же Кристин настолько невнимательна, что не заметила его?
    - Мадемуазель Даэ?
    Не успела хористка предпринять новый шаг, как услышала позади тяжёлые шаги и трескуче-сухой голос. Затаив дыхание и резко обернувшись, она встретилась взглядом с пожилым мужчиной. Девушка глубоко выдохнула и в знак приветствия кивнула ему. Когда-то месье Тома отвечал за освещение в театре. Теперь он смиренно нёс бремя тех немногих старинных семейств, которые тихо и незаметно доживали свой век в стенах Оперы вдали от мирской суеты. Но, по-видимому, в память о занимаемом им прежде месте, месье Тома иногда совершал обход, проверяя работу газовых рожков. Он явно не ожидал этим поздним вечером встретить здесь ученицу мадам Жири. Обычно Кристин сама навещала его и других, чтобы справиться о здоровье и послушать очередную историю о некогда славном прошлом.
    - Кристин, почему вы не у себя в комнате?! – Добавил он, непроизвольно сдвинув седые брови и повысив голос. В последнее время месье Тома начал испытывать проблемы со слухом. Но Кристин, не зная об этом, решила, что он сердится.
    - Я... я как раз направлялась туда! – С наружным волнением ответила она. И была совершенно искренна. После присмотревшись к месье Тома, она решила, что он не может быть тем «Голосом». Кристин даже почувствовала себя немного разочарованной, ведь загадка так и осталась загадкой.
    - Столь юным мадемуазель небезопасно прогуливаться в этот поздний час здесь. Ступайте к себе, дитя моё. – Проговорил он с надсадным кашлем, не расслышав сказанное. И всё же его тон показался Кристин куда более благодушным, а на прочее она не обратила внимания.
    - Не беспокойтесь, месье. – Доверительно произнесла девушка и почтительно склонилась в лёгком книксене. И хотя от её черт вновь веяло спокойствием, в голове юной хористки царил сумбур. Значит месье Тома не слышал пения и не видел поблизости никого, кроме неё? В глубине души Кристин вдруг шевельнулась робкая надежда. Глаза в неверном свете от газовых рожков мерцали, будто две звезды. И когда месье Тома уже развернулся, чтобы пойти дальше по коридору, Кристин вполголоса прибавила:
    - Я верю в своего ангела. – И пусть в этих словах не было твёрдости, от них веяло вешним теплом. Так солнце пробуждает к жизни первые ростки, которые рвутся из оков снега.
    «Дитя моё, когда я буду на небесах, я пришлю тебе Ангела Музыки», - сказал отец перед тем, как отдать душу богу. Он несомненно любил Кристин и не мог соврать. Ангел Музыки, её Ангел Музыки мог явить ей себя. Как бы юной Даэ хотелось в это поверить! Быть может, если так предначертано самой судьбой, она услышит его снова? Кристин готова была ждать сколько потребуется. Она торжественно пообещала самой себе, что приложит к этому все силы. А пока ей и впрямь не стоит задерживаться здесь. С этими мыслями Кристин нырнула в слабо освещённый коридор, прошла до самого конца и растворилась во мраке маленькой, но опрятной комнатки, где она могла отдохнуть и вознести молитвы во спасение дорогой ей души.

    Отредактировано Christine Daae (2021-02-01 21:30:48)

    +3

    6

    Его призыв был в большей мере манипулятивным, чем сентиментальным. Бедный старый кантор вряд ли мог вообразить, что его хорал будет использован с такой невозвышенной целью. Сработал рефлекс - нужно было остановить ее, удержать, приковать внимание, а инстинкт подсказал подходящий мотив, вытесняя мелодию, которая навязчиво кружилась в его мозгу последнюю четверть часа.
    Инстинкт Эрика редко обманывал: девушка тут же замерла, прислушиваясь. Пользуясь тем, что ее внимание отвлечено на внутренние переживания, Эрик предусмотрительно повернул вентиль ближайшего к нему газового рожка. Плотный сумрак надежно укутал пролет и нишу, в которой он снова укрылся. Можно было не бояться, что его здесь увидят, разве что она спустится прямо сюда и станет ощупывать стены. Но и на этот случай у него имелось достаточно уловок в рукаве, чтобы одурачить любопытных.
    Он умолк и тут же услышал ответ: " Кто выправит движенье и твоего пути.." - Эрик непроизвольно поднял глаза в удивлении, но смог увидеть только черноту сводов и лестничных пролетов, осененных слабым вибрирующим светом. Она точно воспроизвела мотив, но интонация показалась ему неожиданно страстной. Он почувствовал, что он, или, вернее, его голос, уже обретает своеобразную власть над девушкой, раз она способна на такую мгновенную перемену. Пропустив несколько ударов сердца, он увидел ее лицо и фигурку, опасно свесившуюся с перил. Было достаточно темно, чтобы его глаза не отсвечивали в темноте, но все же он опустил взгляд. Женское любопытство, светящееся в девичьих глазах - не то, что он хотел видеть в эту минуту.
    Внимание обоих отвлек резкий оклик. Эрик рефлекторно сжал в кулаке удавку, но, узнав голос старика, тут же опустил руку обратно в карман и принялся внимательно слушать, пытаясь угадать мысли и чувства Кристин - теперь он хотя бы знал ее имя - по интонации девушки. Она ведь не приняла этого шаркающего облезлого пса за таинственного певца?
    Старик закашлялся и поплелся дальше по коридору, а Эрик услышал ответ, предназначавшийся, вне сомнений, именно для его ушей.
    Если бы внутреннее напряжение не сковало его, он бы рассмеялся над глупым девичьим суеверием. Сколько раз его сравнивали с ангелом благодаря голосу - столько же раз он мгновенно превращался в демона, показывая свое лицо. Ничего нового. Только теперь он больше не ярмарочный урод в клетке и не экзотический придворный артист. Ни одна живая душа более не увидит его лица, если он сам этого не захочет. Здесь, в Опере, он сам распоряжается событиями. Сыграть ли ему снова роль ангела? Эта роль ничем не хуже Призрака, и точно так же позволяет оставаться бестелесным - это очень удобно. Две серьезные роли в одном театре - какая честь! Только этот спектакль - для одного зрителя, для одной слушательницы. Но и она будет петь для своего ангела.
    Эрик все еще слышал внутренним слухом ее голос и даже мог почувствовать его осязаемо, как гибкую глину в своих руках, из которой он сможет вылепить нечто совершенное и законченное. Он хотел присвоить этот голос себе, как ювелир - редкую драгоценность, чью красоту может оценить только он. Этот голос был ему нужен - пока он слышал его, в голове легко и свободно рождалась и лилась мелодия. Не мрачные созвучия "Торжествующего Дон Жуана" - разрозненной и неоконченной партитуры, запертой и запрещенной цензурой здравого смысла, а сладостные звуки гармонии жизни, существование которой в действительности сомнительно.
    "Кто выправит движенье и твоего пути..."
    Эрик спрыгнул из ниши, и, крадучись, стал подниматься по лестнице, чтобы проследить, где именно исчезнет Кристин. Он скользил вдоль стены и гасил все рожки на пути, чтобы не отбрасывать тени.
    Когда девушка исчезла в дальней угловой комнате, Эрик на миг остолбенел от удивления. Несколько лет назад он проделал в этой комнате скрытый проход - единственный в этой части здания, и потому стратегически необходимый в то время, когда Призрак только начинал опутывать сетями свое царство. Тогда же с помощью нехитрых трюков он распугал всех певичек, претендовавших на эту жилплощадь, и пребывал в уверенности, что репутация комнатки с тех пор не стала лучше. Однако Эрик уже давно не бывал здесь - не было нужды - страшные легенды о нем рождались у местных жилиц сами собой. Совпадение носило какой-то мистический характер, во всяком случае так он ощутил его в ту минуту, когда осознал, что Кристин живет в этой самой комнате. Эрик ругал себя за невнимание и пренебрежение к тому, что происходит в его вотчине.
    Он прислонился спиной к двери, за которой скрылась юная певица. Привычка выслеживать и подслушивать просто так не изживается. Узел ленты, удерживающий маску, больно впивался в затылок, но Эрик перестал замечать физические неудобства. До его слуха доносились слова тихой и странной молитвы.
    Раз доступ к его тайному лазу был перекрыт, не оставалось ничего, кроме того, чтобы идти в обход. Он помчался обратно по однобоко освещенному коридору, забыв о том, что нужно скрываться в тени. Зато он вспомнил, что однажды слышал о шведском скрипаче по фамилии Даэ и уже не сомневался, что он был отцом и первым учителем Кристин. В голову немедленно пришла мысль - отыскать скрипку и сыграть мелодию, мучившую его. Сыграв ее, он, быть может, сумеет не растерять драгоценные воображаемые звуки. И скрипка могла защитить от необходимости говорить. 
    Он не встретил не единой души пока добирался окружным путем в свое жилище. Его руки мелко дрожали - не то от перенапряжения в попытке удержать в голове мелодию, не то от сырости и холода, неизбежных на нижних этажах, прилегающих к озеру. Заброшенный инструмент разбух от слишком влажного воздуха подземелий, струны натянулись, готовые лопнуть от натуги. Некоторое время ушло на настройку, но возвращаться тайными тропами было уже гораздо легче. Он победоносно нес в руке скрипку, как охотничий трофей. Не беда, если Кристин Даэ, вдохнувшая в эту мелодию жизнь, уже видит третий сон.
    В темном коридоре, пропахшим сыростью, Эрик встал в стойку концертирующего артиста и выпустил на волю новорожденную мелодию. Она развивалась тихо и исключительно медленно, кружась вокруг одного мотива, затем, нарастая, попеременно образовывала две основные мелодические темы, непохожие друг на друга. Эти темы прорастали одна в другую, пока не сливались воедино, образовывая новую, затем снова распадались, возвращаясь к началу, и истаивали в долгом трепещущем pianissimo. Эрик знал, что может играть тишайшие созвучия - и будет услышан по другую сторону стены. Акустические ухищрения, предпринятые им для гораздо более примитивных целей, годились и для концертов. Он удерживал смычок на весу, пока последний отзвук не растаял в конце коридора, и только после этого прислушался к тому, что происходит за стеной.

    +1

    7

    Ткнувшись, будто слепой котёнок, в небольшой стол, Кристин выкрала у темноты в комнате маленький коробок спичек. Мгновение – и взвилось яркое пламя свечи, будто латунное крыло мотылька. Комната вмиг пробудилась, потревоженная присутствием девушки.
    Скромная, даже бедная обстановка немного напоминала ей родной дом в Швеции. Но в её северном крае бездонных озёр и дремучих лесов малютка Кристин ощущала тепло и уют. А от этих стен тянуло холодком. Но Кристин и не думала жаловаться. Разве комната виновата, что её стали обходить за версту? Такую впору, наоборот, пожалеть. Стоило девочке обосноваться в своём новом доме, как за ней потянулись тревожные шепотки. Так, из очередной никому не известной хористки Кристин превратилась «в ту самую из проклятой гримёрной».
    «Не может быть», – качала головою юная Даэ с лёгкой скептической улыбкой, когда кто-то из её знакомых или даже лучшая подруга Мэг, округляя глаза, рассказывала о проделках злого духа. – «Со мной ничего не случится, вот увидишь».
    И, действительно: время шло, а неприятности всё как-то и не спешили атаковать беззащитную девушку. Хотя, казалось, что она делает всё для этого. В отличие от всех остальных суеверных артистов. Трудно поверить, но раньше и шага ступить нельзя было (тут же оставишь след в сугробах пыли!), или даже вдохнуть раз-другой от спёртости воздуха внутри комнаты. Впрочем, не место красит человека, а человек – место. Сейчас прихотливая пляска теней слегка оживляла окружающую обстановку. На гладкой поверхности зеркала играли блики. И именно оно казалось самым примечательным предметом во всей комнате. Массивная золочёная рама сейчас обрамляла почти почерневший стеклянный омут, в котором отражалась невысокая фигура в полный рост.
    Это зеркало по непонятным для Кристин причинам внушало ей неясный трепет. Всё находилось на своём месте, кроме него. Гордым и величественным исполином оно возвышалось над остальной мебелью и словно глядело свысока на всё вокруг. Наградив своё отражение небрежным взором, она решительно отвернула лицо от него, чтобы обдать теплом взгляда другое – нарисованное.
    На столе у Кристин лежала пожелтевшая и потрёпанная от времени бумажная карточка. Кистью неизвестного художника на ней изображён был уже немолодой Густав Даэ. Лишь глаза скрипача не старели. Они светились какой-то детской непосредственностью. И, самое главное, прелесть этих черт на тот момент ещё не пожрала болезнь. Именно таким ей и хотелось его запомнить навсегда. Несмотря на очевидное сходство во внешности отца и дочери, сам Густав Даэ говорил, что Кристин – точная копия своей матери-покойницы. Жаль лишь, что её портрет так и не удалось увидеть.
    Юная хористка медленно опустилась на стул и, помедлив немного, кончиком пальца очертила упрямую линию скул на портрете. Вздохнув так глубоко, что робкое пламя свечи задрожало, девушка попыталась прогнать от себя все назойливые мысли. К таинству молитвы она всегда относилась с чрезвычайной серьёзностью. Прикрывая слегка дрожащие веки, Кристин молитвенно сложила ладони вместе и принялась слово за словом ронять в тишину:
    - Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твоё…
    Едва Кристин произнесла первые слова молитвы, как в горле у неё встал горький ком. Воспоминания об отце всегда сопровождались одновременно радостью и грустью, которые сплетались в душе сиротки в прочный узел.
    - Да придёт царствие твоё… - сдавленным тоном продолжила она, стараясь усмирить в себе противоречивые эмоции. Нет, эта молитва не вызывала у неё ожидаемого священного трепета. Как может она, Кристин, говорить с Богом, не открыв ему своего сердца? Заученная наизусть молитва не отражала для девушки её истинных чувств. И, скажи она «да будет воля твоя», солгала бы. Слишком сильно было желание девушки вернуть отца. Не могла она спокойно принять мысль о великом и непостижимом замысле Творца. Ощущение несправедливости будто въедалось в душу Кристин, и тревожило, и щипало внутри, будто соль на открытой ране. Отец – вот кто был её настоящим богом. Но, видимо, и на небе слишком сильно любили его музыку.
    - И пусть тот, кто блуждает во тьме, увидит свет, – подёрнутым дрожью голосом произнесла девушка. – И, отец мой, услышу я тебя снова. Я верю. И лишь молюсь о покое твоей души. Я стараюсь справляться… одна… я очень стараюсь, как обещала тебе. Лишь бы ты был доволен мною. Аминь.
    Окончив молитву, хористка перекрестилась. Немного успокоив свою душу, она стала не торопясь готовиться ко сну. Облачившись в ночную сорочку и расчесав свои длинные волосы, она тут же свернулась калачиком под одеялом и закрыла глаза. Однако сон всё никак к юной Даэ не шёл. Слишком сильны были впечатления от проведённого ею вечера. В голове юной хористки не замолкал голос, в высшей степени поразивший её своей красотой и силой. Теперь даже в тишине комнаты Кристин преследовали звуки, которые ложились ей на сердце… звуки? Звуки голоса? Звуки музыки?
    Незаметно погружаясь в лёгкую дремоту, девушка вдруг содрогнулась всем телом и нехотя приоткрыла глаза. Быстрая, словно молния, мысль вдруг пронзила её сонный разум: это музыка звучит наяву? И с каждой секундой вера росла и крепла. Так музыка, далёкая и почти неуловимая, постепенно заполняла пространство комнаты. Она казалась такой знакомой и при всей нелогичности происходящего внушала вместо опасения покой и умиротворение. Придя в себя окончательно, девушка приподнялась на локтях и с недоумением огляделась. Откуда же они доносились? Её озадаченный взгляд вновь упал на портрет отца. Воспоминания о детстве нахлынули снова.
    Папа искусно играл на скрипке. Так искусно, что стоило инструменту запеть у него в руках, как взрослые и дети, птицы и даже, казалось, морские волны затихали, чтобы насладиться музыкой. Присоединяя свой голос к ней, Кристин чувствовала себя частью этой великой мощи, таящейся внутри простого деревянного стана и открывающейся лишь немногим. И сейчас девушка была готова поклясться, что снова, как в старые времена, слышит скрипку отца. Невероятно. Но иного логичного объяснения происходящему не приходило на ум. Музыку будто бы источали сами стены. И именно в тот момент, когда Кристин окончила свою молитву. Для девушки то было доброе предзнаменование. Отец услышал её молитву. И Ангел Музыки, которого она так ждала, правда явился ей. Даже если бы Кристин и могла предположить, что здесь кроется чей-то обман, злая шутка, то сейчас эта версия отметалась в сторону.
    Ночной покой девушки был нарушен, но радость переполняла сердце. Огонь догоравшей свечи отражался в блестящих широко распахнутых глазах Кристин. Прижав ладонь к своей груди, она вслушивалась в нежную, проникновенную мелодию, а на губах витала блаженная улыбка, какую нередко можно увидеть на ликах изумлённой, восхищённой чудом публики с икон. Нежные сочные звуки падали на благодатную почву и расцветали самыми возвышенными чувствами. Но если бы девушка каким-то образом узнала, что она и есть причина создания этой мелодии, то уж точно бы не поверила.
    Когда голос скрипки начал медленно затихать, прекрасный призрак прошлого Кристин вдруг начал растворяться в воздухе. Она испытала почти болезненное желание вновь ощутить его присутствие рядом и бессознательно протянула навстречу ему руку. Её зеркальное отражение подчинилось своему оригиналу и в точности повторило движение, будто стремясь дотянуться до той, настоящей Кристин. Теперь девушка не могла ни слова молвить. Любые слова казались излишни и так мелочны по сравнению с тем, что испытывала она сейчас. Облик девушки говорил сам за себя.
    «Я знала, я верила, что ты придёшь»
    Поначалу Кристин не могла себе позволить даже шевельнуться, чувствуя лишь бешеное биение своего сердца. Спустя почти полминуты она медленно встала с кровати, прижала ладони к груди и покорно склонила голову перед незримым гением, полная безграничной признательности. Слёзы умиления сияли на её глазах.

    Отредактировано Christine Daae (2021-02-25 13:16:22)

    +3

    8

    Поверхность зеркала со стороны коридора, в котором находился Эрик, позволяла ему видеть происходящее по другую его сторону. Но гримерная Кристин Даэ была почти полностью погружена во мрак. Только танцующий на сквозняке огонек свечи оставлял блики в глазах девушки, обращенных к невидимому музыканту и полных непролитых слез.   
    Медленно, не сознавая движений своего тела, интуитивно стараясь не нарушить тишину случайным звуком, Эрик опустил скрипку. Этой ночью она не была инструментом, извлекающим звуки, она была живым организмом, дышащим по своим законам. Иногда он не понимал, как рождаются звуки. Мелодия живет в воображении, но, когда пальцы касаются гладкого дерева, звуки рождаются сами собой. В минуты, подобные этой, Эрик никогда не может вспомнить движений ума, за которыми следуют пальцы — он ли играл на этой скрипке?  И вот сквозь сумрак он различает белизну ночной сорочки Кристин, блеск ее глаз, ищущих его в пространстве и бледные руки, тянущиеся к нему и после — прижатые к сердцу. Немой монолог не требовал словесного выражения, Эрик читал язык ее глаз и тела. Он невольно коснулся кончиками пальцев холодной поверхности стекла, замусоленного многолетней пылью, свечной копотью и зеленоватыми разводами окисленного свинца.   
    Вероятно, она была одурманена мыслями о покойном отце, которого ей отчаянно недостает. В ее юном уме смешалось все: любовь к отцу, к музыке, память о прошлом, мечты, вера в божественное и чудесное. Она сама была похожа на трепетное сказочное создание, плохо совместимое с реальностью и с таким уродом, как он сам. Эрик отдернул руку от зеркала и сделал шаг назад, думая о том, что грешно играть с чувствами такого создания: какими бы благими целями он не пытался оправдывать свое вмешательство, он действовал, побуждаемый исключительно собственными интересами и чувствами. Внутренняя борьба длилась недолго: победил Эрик, который жаждал еще что-то урвать от этой поганой жизни, тот, который продолжал и хотел оставаться живым.   
    — Кристин. — пауза. Он пробует произнести ее имя своим голосом, тем голосом, который, как он знает, способен производить магнетическое и одурманивающее воздействие на тех, кто чувствителен к подобным вещам. Он слушает эхо, мягко повторяющее за ним. Тысячу лет он не обращался к кому-либо по имени.   
    — Спрячь свои слезы, Кристин. Музыка, которую ты слышала, принадлежит тебе. Голос, который ты прячешь ото всех, вдохновил ее. Твой голос.. — Эрик прикрыл глаза, воскрешая в себе и с усилием подавляя ощущения, которые в нем рождали звуки ее голоса.  Но не узнавал человека, который говорил его собственным голосом, привыкшим к искусным манипуляциям с целью завлечь, обмануть и часто - погубить кого-то. Это был новый опыт - говорить с незнакомцем по наитию, пытаясь объяснить самому себе, от чьего имени он говорит: от своего ли, от имени Призрака, Ангела, отца? За кого Кристин Даэ принимает бесплотный голос? Знает ли она сама этот ответ? Так ли это важно? Скоро ли она перестанет верить в чудеса и естественное девичье любопытство одержит верх над всеми остальными чувствами (что это случится — он не сомневался ни мгновения)? Как говорить с ней? Стоит ли говорить от первого лица?  "Я знаю, Я могу, делай так, как Я скажу." Как это принято у божьих посланников? Хочет ли он исполнять чужую роль или тщеславие в нем напомнит о жажде личного признания? Зверь в лице эрикова артистического самолюбия сегодня был накормлен досыта, наблюдая за реакцией Кристин, но не отказался бы от добавки на регулярной основе. 
    — Твой голос несовершенен. — в его голосе послышался металл, более естественный для Призрака Оперы, который большую часть своей жизни хранит молчание, но бесполые и бестелесные создания определенно так не звучат. 
    — Ты не контролируешь его так, как нужно и как могла бы... — голос звучал жестче, чем бы он хотел - так всегда случалось, когда он переходил от эмоций к конкретике. Эрик остановил себя. У него в уме уже сложился более-менее подробный рецепт для развития ее голоса, но нельзя было взять и вывалить на нее все технические детали в минуту, когда она переживает потрясение. 
    — Если у тебя достанет упорства и способностей, твой голос будет достоин не только Парижской оперы, но и небесного хора. — Эрик поморщился от напускной торжественности, с которой он произнес последние слова, пытаясь намекать на свои связи с небом, и вдохнул сырой воздух более чем земного внутреннего коридора.
    Проза реальности по другую сторону зеркала от Кристин резко контрастировала с возвышенной природой ее переживаний в девичьей комнате. Сжимающая скрипку левая рука музыканта, перед которым она склонялась в трепетной признательности, начинала коченеть и мелко подрагивать от холода без движения. Отвлекшись от своих мыслей, Эрик осознал, что его конечности почти заледенели, мышечная боль, которую он заработал накануне, настойчиво напоминала о себе; окружающий мрак давил на сознание, светлые пятна в комнате Кристин поплыли перед глазами, превращаясь в бесформенную массу. Поток холодного воздуха пробирался под одежду, тощая крыса пыталась сделать подкоп под его ногу. А Эрик боялся и прогнать грызуна и выронить из уставших и замерзших пальцев скрипку, чтобы не выдать слишком прозаичными и физически очевидными для их возвышенного свидания звуками неприглядность действительности. Разве так уж плохо он поступает, участвуя в создании иллюзии, более прекрасной, чем реальность? Кто еще способен на это? Многим ли счастливцам выпадает возможность пережить подобное? В конце концов, разве не ради таких мгновений живет человек? Мгновений, которые возвышают нас и над действительностью, и над собой? В ожидании ответа на свои слова, Эрик тихо опустился на каменный пол, опираясь на стекло и мягко ткнул декой в облезлый крысиный бок. Долго он так не высидит — ему, в отличие от ангелов, все еще нужен человеческий минимум тепла и комфорта чтобы нормально функционировать.

    +1

    9

    Капризное пламя свечи качнулось, приводя в движение диковинную карусель теней. Ещё секунда, и тьма пожрёт единственный уцелевший островок света. Но она совершенно не пугала Кристин. Напротив, успокаивала, отравляла сладостной иллюзией разум юной особы. Но теряя дальнозоркость, утрачивая рациональное начало, Кристин получала взамен другое. Все её чувства обострялись, делая происходящее ещё более причудливым.
    Поэтому, услышав своё имя, она не сдержалась и тихонько вздрогнула. Никто никогда не произносил его так. Из уст невидимого музыканта имя Кристин звучало неузнаваемо. Его эхо отозвалось волнами тепла в душе юной Даэ, осушив её слёзы. Ещё одно воспоминание воскресло яркой вспышкой из утонувшего в сумраке прошлого. Будто и не было всех этих скорбных лет. Юная Даэ снова ощущала мягкое прикосновение посеребрённых кудрей к её лицу, табачный запах от старой папиной куртки и ласковые нотки в голосе скрипача.
    «Это твоя мелодия», - говорил он, бережно, как ребёнка, укладывая инструмент на место и одаривая улыбкой дочь. Для Кристин вдохновение было сродни чуду. Пусть не она явила миру эти чудесные мотивы, но именно с её помощью это произведение увидело свет.
    Только с тех пор голос малютки Даэ изменился и, как казалось ей, уже не был достоин этого бесценного дара. Прошло время тех пышных похвал и лестных обещаний блестящего будущего для дочери музыканта от тех людей, что слышали её пение на городских ярмарках и скромных домах сельских жителей. Оттого по щекам Кристин разлилась краска. Трудно представить, что эта волшебная мелодия с её нежными обертонами и невесомостью штрихов принадлежала ей. Ей, а не прославленной приме, чьи вокальные данные не вызывают сомнений! Но и возразить Ангелу девушка не могла решиться. Нельзя не признать, как было приятно слышать подобное.
    Но не успела на губах хористки даже проклюнуться нежнейшая из улыбок, как по её лицу мелькнула тень озадаченности. И хотя она сама знала то, о чём говорил таинственный голос, Кристин стало неловко, что ему тоже приходится признавать её ошибки. От его строгого тона по её коже пробежал холодок. Неужели Ангелы и на это способны? Как много предстояло узнать Кристин о нездешнем мире и его обитателях! А что если он сомневается, что Кристин достойна его внимания, его участия?
    Тревога сжала в тиски её сердце, и девушка тут же опустила глаза. Хвала небу, продолжалось это недолго. Следующие же слова заставили лицо Кристин вспыхнуть, будто пламя в лампадке: вот кажется, будто оно потухло, а его лишь качнуло дыхание сквозняка. Именно тогда ей удалось прервать своё молчание.
    - Н-небесном… хоре? – упавшим голосом повторила она, не веря ушам своим. – То есть… папа сможет мною гордиться?!
    Ничто так не подкрепляло уверенность этой особы, как одобрение кого-то столь же близкого и родного, как отец. Святость духа, снизошедшего к ней, поддерживало тепло надежды в её юном мятежном сердце. Если сам Ангел Музыки поверил в то, что Кристин небезнадёжна, то грех ей самой усомниться в этом!
    - Я буду! – поспешила она торжественно заверить своего благодетеля, сделав шаг вперёд и обдумывая наперёд свой план действий. Через пару мгновений её глаза опять загорелись решимостью, а голос налился уверенностью.
    - Я буду репетировать в перерывах и после занятий с мадам Жири! А ещё… ещё я могу тихонько распеваться перед сном! Я всё сделаю. Обещаю, - с недетской серьёзностью, читающейся во всём её виде, заявила она. В случае с Кристин это, конечно же, не было пустым бахвальством. В отсутствие других доступных способов улучшить навыки хористка решила, что работать до потери сил – лучшее, что можно предложить Ангелу. Кем она будет, если не оправдает ожиданий отца, который выполнил обещание?
    Тщательно обдумывая сказанное, Кристин не сразу уловила звуки по ту сторону комнаты. Тихие шаги будто отсчитывали время, напоминая юной Даэ, что оно не бесконечно. Суровая реальность уже стучалась в её дверь, за которой тем временем оживала самая прекрасная мечта. Конечно, услышать голос Ангела могут только избранные души, в этом хористка не сомневалась. Но ей не очень хотелось быть застигнутой врасплох. Ведь все воспитанные девушки должны были сейчас уже десятый сон смотреть. Вытянувшись будто по струнке, она чуть наклонила голову к двери и обратилась в слух. Ей хотелось надеяться, что Ангел не сочтёт это за неучтивость. Буквально через несколько минут после завершения их разговора она забудется крепким сном, несмотря на весь тот поток таких ярких эмоций и впечатлений, но она пока об этом даже и не думала.

    Отредактировано Christine Daae (2021-06-17 08:59:56)

    +2

    10

    Сидя по ту сторону зеркала спиной к Кристин, «Ангел Музыки» уже не видел ее и почти перестал ощущать эмоциональный градус их свидания — сказывалась накопившаяся усталость. Он коротко хмыкнул, выслушав девичьи надежды и обещания, удовлетворенный впечатлением, которое ему удалось произвести. Сейчас, под влиянием момента, вера девчонки в Ангела, посланного ей с небес, казалась почти безусловной. Покуда добрый родитель прочно забил её голову сказками, Эрику легче  будет добиваться от неё нужного результата без лишних вопросов до поры до времени. Стоило только подумать, насколько допустимо спекулировать именем ее отца. С одной стороны - почему не порадовать девочку, если именно это ей и нужно. Она все равно никогда не узнает правды. В худшем случае он навсегда исчезнет, и предоставит её собственной судьбе. Эрик не думал о том, что ему, может быть, впоследствии будет трудно отказаться от собственной Галатеи. Он встал, хрустнув коленями, вгляделся в полумрак, отделенный от него толстым стеклом: девочка уже успела отвлечься. Инстинктивно он почувствовал гнев из-за легкомыслия Кристин: не прошло и минуты с тех пор, как она произнесла свои страстные обещания, и вот уже мыслями унеслась куда-то прочь от него. Посему он не счел нужным добавлять еще какие-либо слова к уже сказанному и бесшумно зашагал прочь.
    Ночью Эрик почти не сомкнул глаз, вновь и вновь прокручивая в голове произошедшее. Он пытался решить для себя, правильно ли поступил, поддавшись своему впечатлению. Он знал, что не ошибся в том, что слышал, но стоило ли затевать эту игру. В конце концов, Кристин Даэ может оказаться не такой уж робкой и сама пробить дорогу своему таланту — всякое случается. Но тут же снова живо представлял, что мог сделать с этим голосом только он, и был не в силах противиться желанию обладать им. Помочь таланту достичь высоты, превышающей обычные человеческие пределы - куда более достойная цель, чем растрачивать собственные гениальные способности на запугивание подростков и суеверных дам, устройство ловушек, потайных ходов и вымогательство.
    На другой день Эрик застал Кристин в волнительном нетерпении, казалось, что еще недавно она металась по комнате, не зная, что и думать по поводу прошедшей ночи. Сменив гнев на милость, Эрик тихо заговорил с ней без прежней напускной торжественности. Он, разумеется, не превратился за одну ночь в мягкосердечную гувернантку, и сразу же обозначил условия, при которых он будет продолжать давать девушке уроки. Кристин не должна пропускать занятия, не должна отвлекаться на пустые развлечения, обязана беречь свой голос, не растрачивая его на пустяки, не должна демонстрировать в театре ничего сверх того, что делала всегда, и никогда ни одной живой душе не должна говорить об этих уроках. Одним словом, следуя установленным правилам, девушка не могла ступить и шага без разрешения своего Ангела. Нарушение правил грозило тем, что «Ангел» навсегда покинет ее.
    Эрик полагал, что его требования продиктованы, в первую очередь, соображениями безопасности для него самого. Если Кристин расскажет о таинственном учителе — люди в театре могут что-то заподозрить  или начать шпионить за девочкой, задавать ей ненужные вопросы. Кристин вряд ли сможет убедительно оправдаться или солгать. К сожалению, считается, что Ангелы не обучают искусству лжи и манипуляции.

    Почти все, что Кристин знала и умела, было велено забыть. Первый месяц она заново училась правильно дышать и извлекать звуки. Эрик часто забывал, что перед ним чувствительный ребёнок, а не рабочая лошадь. Он учился так сам, без устали, оттачивая каждый нюанс, и только добившись совершенства в малом, позволял себе переходить к следующему этапу. Ему приходилось видеть её слезы. И, вероятно, она бы тысячу раз прокляла своего требовательного Ангела вместе с отцом в придачу, за такой "подарочек", если бы он не вознаграждал её щедро почти после каждого урока, напоминая, ради чего это все. Он пел ей и обещал, что однажды она будет петь так же прекрасно и тогда отец сможет услышать её с небес. Их уроки затрудняла невозможность его физического присутствия рядом. Порой не хватало наглядности, демонстрации, как именно должна работать ее физиология.  Если Кристин не сразу схватывала его требования, Эрик ловил и останавливал себя на желании крутануть зеркало на шарнирах, подойти к девушке, встряхнуть её, объяснить и показать на пальцах, что нужно делать. Но у него в распоряжении были только слова и собственный голос. Он даже не мог ей сам аккомпанировать: трудно поместить подходящий инструмент в узкий коридор за зеркалом. Поэтому Кристин  аккомпанировала себе сама. Эрик раздражался - она не была блестящей пианисткой, и это тоже влияло на качество уроков. Ему приходилось постоянно напоминать себе, что он имеет дело с юным существом, которое совсем иначе воспринимает окружающую действительность, а его и вовсе считает Ангелом.

    Кристин была ценным, редким инструментом, от которого Эрик стремился добиться совершенного  звучания, вложив в него всю силу своего дарования. Но он не мог привыкнуть к тому обстоятельству, что его инструмент расхаживал где-то по собственной воле, и имел целую жизнь, с ним никак не связанную.  Его собственнические инстинкты противились этому обстоятельству. Шли дни, недели, месяцы, и против воли он становился одержим Кристин Даэ, несмотря на то, что порой он вовсе забывал о том, что она живой человек. Эрик мало заботился о том, чем живет девушка, кроме его уроков —  все остальное казалось ему белым шумом, помехой на пути к их общей цели.  Но роль Ангела предполагала, что ему должны быть известны все скрытые тайники её души. И он искусно проникал в них с помощью множества уловок профессионального взломщика, тайно следуя за ней по пятам по коридорам, наблюдая за ее репетициями, подслушивая разговоры, которые она вела с товарками или молитвы, которые она обращала к богу, оставаясь одна.
    Когда Ангел начал свою деятельность, Призрак на время ушёл в тень. В театре почти прекратились разговоры о нем. Кое-кто ещё верил, что Призрак затаился потому, что затевает новую пакость, которой никто не может и вообразить. Однако у тех, кто делал попытки чинить неприятности его ученице, то и дело случались маленькие досадные происшествия, и тогда снова вспоминали Призрака Оперы.

    +1

    11

    Если бы знала Кристин, чем обернётся её невинная шалость, и что ещё не раз она вспомнит этот день и не раз ощутит в своём сердце лёгкий трепет...
    Засыпая, она ещё слышала голос, изменивший её жизнь навсегда. А когда первые лучи солнца развеяли сумрак ночи, Кристин ощутила странное замешательство. Что же это было: сон или пленительная явь? Не на шутку разыгравшееся воображение или настоящее чудо? Так она провела большую часть времени в мучительных размышлениях. Но Голос вновь сумел развеять все сомнения. И на сей раз юная особа не выказала ни малейшего признака страха. Напротив, она от всей души благословила тот момент, когда гнетущую тишину нарушил мягкий спокойный тембр невидимого певца.
    Кристин внимала со всей восторженностью и благоговением. Серьёзный тон, с которым Ангел перечислял требования, заставил её лицо принять соответствующее выражение. После чего она, конечно, с жаром согласилась на все условия. А разве могло быть иначе? Всё, о чём только можно мечтать, сбывалось, как будто по взмаху волшебной палочки. И это ощущение неподдельного чуда кружило голову. Едва ли в тот момент Кристин могла критически осмыслить, ЧТО именно она пообещала.
    Но и после этого разговора её не тронула даже тень подозрения. Не верилось, что учитель имеет хоть какую-нибудь корыстную цель. Ангелы на это не способны. Когда-то королей считали наместниками бога на земле. Ангел Кристин считался наместником её отца и обладал не меньшим влиянием. А забота о своей подопечной казалась ей единственной причиной таких строгих правил. Конечно, им обоим лучше знать, как будет лучше Кристин. И впоследствии ей не раз приходилось об этом себе напоминать во время занятий. Ведь их уроки заметно отличались от того, что поначалу вообразила себе юная шведка.
    Если у себя на Родине Кристин пела для удовольствия, то теперь перед ней стояла другая задача. И куда более серьёзная: не только достигнуть прежнего, но и выйти на новый уровень вокального мастерства. Шаг за шагом они приближались к новому горизонту, и Кристин с удивлением обнаруживала, что её путь ещё не кончен. И он не был усеян розами. Отсутствие физической поддержки ей приходилось компенсировать воображением. Ожидания, что Ангел предстанет не в виде бесплотного духа, терпели крах. Оставалось лишь тешить себя фантазиями, как бы выглядел он в земной форме. Был бы он похож на рафаэлевского ангела или предстал бы лишь бесформенным сгустком божественного света? Так или иначе, учитель всегда был очень строг и педантичен ко всему, что касалось его предмета. И этим сильно напоминал преподавателей в Опере. Порой, Кристин было сложно оставаться такой же прилежной безропотной ученицей.
    Усталость… до встречи с Ангелом она и не знала, что это на самом деле такое. Даже когда её глотка ощущалась куском расплавленного железа, а тело разве что ещё только не крошилось от напряжения, занятия не прекращались. Эти уроки отнюдь не освобождали от балетных пыток мадам Жири и волнительных репетиций с месье Рейе. Но не было прекраснее моментов, когда звуки, проникавшие во все потайные уголки её души, уносили Кристин от земных забот прочь. Какими же мелочными казались ей в те моменты все проблемы! Так Кристин быстро усвоила урок, что только в крови и поту рождается истинная красота. Маленький шведский соловей был счастлив броситься грудью на розовый шип, принося себя в жертву искусству. Но как скоро земное должно было одержать над ней верх?
    Присутствие Ангела, безусловно, вносило свои коррективы в её повседневную жизнь. Пропала личная вещь мадемуазель Даэ? Ангел тут же безошибочно указывал, где её отыскать. Репетицию перенесли на то самое время, когда должен был состояться их с маэстро урок? Но и тут ей небо благоволило! Хотя одновременно с этим в театре происходили досадные ситуации… ангелы тоже ведь не всесильны, чтобы решать проблемы каждого в таком большом здании, как Парижская Опера! А Кристин повезло.
    Сложнее всего ей приходилось хранить секрет Голоса. Стоило крошке Мэг о чём-либо догадаться и не преминуть спросить об этом, как горло Кристин тут же сдавливало спазмами. Вот подруга ей всё-всё рассказывала, а она… неблагодарная! Но юная Даэ всегда помнила о своём обещании Ангелу. Оставалось надеяться, что Мэг порадуется за неё и не затаит обиды. И однажды Кристин представилась возможность хоть как-то загладить перед ней вину. Пусть и в скрытой форме. И заодно прекрасно провести время.
    Одним прекрасным днём она влетела в комнату с бессмысленно-счастливым выражением лица, как будто за спиной у неё прорезалась пара крыльев. Кристин осторожно привалилась спиной к двери и небрежно смахнула тугие завитки кудрей с разгорячённого лба. Наконец, отдышавшись, она выпрямила спину (в памяти всплыли замечания учителя) и резво вышла в центр комнаты.
    - Ангел? – Обведя взглядом всё внутреннее пространство, как если бы искала обычного человека, она выдержала паузу. – Учитель, вы здесь? Я хотела бы поговорить с вами…
    Обычно так рано юная Даэ не приходила на урок. Но стоило ей воззвать к Ангелу Музыки, как он находил её, где бы она ни находилась. Деликатно откашлявшись перед началом разговора, она мягко и в то же время с забавной деловитостью в голосе произнесла:
    - Вы знаете, до премьеры пока ещё так далеко, но я и девочки стараемся изо всех сил. Лишь бы месье Рейе и мадам Жири… словом, все были довольны, - Кристин явно подбирала нужные слова. Быстро перебирая складки на подоле платья, будто сшивая их тонкими пальцами-иглами, она задумчиво опустила глаза. – Так что Мэг… Мэг Жири, а ещё Сессиль Жамм и другие решили, что можно, наверное, немного передохнуть, и…
    Тут она в страстном порыве вскинула голову и торжественно объявила:
    - … пригласили меня в Булонский лес! Представляете? Покататься на фиакре, устроить небольшой пикник и встретить там закат все вместе… о, там сейчас так красиво, так красиво…
    Мечтательно затрепетавшие ресницы, жаркий румянец, вспыхнувший на щеках, и беззаботный щебет – всё указывало на то, какое значение для Кристин имело это событие.
    - Вы же отпустите меня с занятия? – Заветные слова сорвались с её губ неожиданно легко. Кристин даже решила, не слишком ли нагло прозвучал её вопрос. Поэтому добавила чуть тише:
    - Пожалуйста… хотя бы разок. Вы знаете, я не пропустила ни одного, - молитвенно заверяя его в этом, она устремила взор вверх. – Обещаю, что подготовлюсь ещё лучше к следующему!
    Закрепив свою горячую просьбу извиняющейся улыбкой, она затаила дыхание в ожидании положительного ответа. Ангел строг, но справедлив. И Кристин сочла, что будет справедливо отпустить её хотя бы раз отдохнуть за пределами Оперы в приятной компании. Он ведь знает её душу, видит все её помыслы. Он должен понять.

    Отредактировано Christine Daae (2021-08-01 23:13:31)

    +2

    12

    Достаточно трудно было поддерживать иллюзию своего бесплотного пребывания в пространстве и способности являться тут же по зову. В общем-то это не было обязательно, ангелы и духи не обязаны являться по первому требованию круглосуточно. Но Эрик — до крайности амбициозный мастер иллюзии, умел организовывать свое перманентное незримое присутствие, либо же предупреждал о невозможности явиться в определенные дни или часы, когда бывал занят. К счастью, его юная подопечная знала меру в общении с божественным, и обычно следовала установленному им расписанию.
    Когда она явилась в этот раз искать его в неурочный час, он уже ждал. Эрик наблюдал за ней раньше утром, ее беспокойство было очевидно, и он рассудил, что оно приведет ее искать совета у Ангела. Он предполагал, что Кристин будет просить его о чем-то, но ожидал, что эта просьба так или иначе будет касаться музыки.
    Но то, что говорила его ученица, оказалось бессмыслицей: премьера, Рейе, Жири, Жамм, Булонский лес, фиакры, пикники, закаты. Зачем ему слышать все это? Уж не ставит ли она в один ряд свои жалкие театральные занятия и нелепый досуг с тем, что дает ей он? Она не пропускает репетиций в театре, заботясь о том, чтобы ею было довольно начальство, но теперь Ангел Музыки должен подстраиваться под ее плотный график? Эрик постепенно закипал, как на медленном огне, скручивая в пальцах полы своего плаща. Если она не видит особенной разницы, если не понимает значения и уникальности своего положения, чего действительно сможет достичь вместе с ним - он не сможет дальше ее учить. Эрик не  станет терпеть пренебрежительного отношения от глупой девчонки. Манера, с которой она обращалась к нему — будто он был не более, чем взыскательным сельским ментором, словно она воспринимала его как должное, задела самозваного «Ангела» за живое — за болезненное самолюбие и гордость.
    Все последние месяцы Кристин была необычайно самоотверженна и старательна. Он знал, что ее мысли принадлежат ему и их урокам, и что во время обычных репетиций в театре она думает о нем, и ее повседневные дела делались с оглядкой на Ангела, также, как глубоко верующие в Бога поверяются божественными истинами. Их отношения были питательным симбиозом, из которого каждый получал то, чего ему недоставало, он умалял одиночество их обоих, создавая между ними тонкую связь. Несмотря на неумение Эрика строить связи и грандиозную иллюзию Кристин. Теперь Эрик чувствовал себя так, словно ему на голову вылили ведро ледяной воды. Кристин не имела представления по какой зыбкой почве она ступает: ее «ангел» умел находить очень своеобразные способы ставить на место тех, кто наступает на его больные мозоли.
    Он долго молчал, не зная, как на это реагировать. Просьба Кристин показалась ему настолько не вписывающейся в парадигму их связи, какой он ее внутренне ощущал, что лишила его дара речи. Пока Кристин с волнением ожидала ответа, в ее Ангеле клокотало раздражение. Поддаваясь гневу, Эрик забывал принять во внимание, что перед ним живой человек, очень юный, у которого есть самые обычные желания, легкомысленные или невинные, но естественные. И большинство людей, в отличие от него самого, не имеют серьезных препятствий к их осуществлению. Скорее всего, если забыть о внешней причине — задетом самолюбии, подсознание асоциального одиночки-урода возводило из этого простого события, невинной просьбы, масштабную проблему — потенциальную силу, способную разрушить здание его нового хрупкого проекта, в котором он втайне начинал видеть одно из самых значительных событий своей жизни. Никогда раньше основой и целью его проектов не становился живой человек. Их связь была слишком хрупка и интимна, чтобы Эрик захотел ее разглядеть или признать. Потому его подсознательный страх проявлялся в немотивированном раздражении и гневе. В воображении он уже прокрутил сценарий, в котором разрывает все связи с Кристин, подстраивает ее увольнение из театра — с глаз долой — из сердца вон — в случае, если она не осознает своих ошибок.
    - Разве вы не знаете условий, которых требуют уроки, которые я даю вам? Это так трудно, так много для вас? Все, чего я прошу взамен — следовать правилам. Вы дали обещание. - Эрик никогда еще не обращался к ученице на «вы». Его голос был обманчиво холоден и спокоен, он знал, что так напугает Кристин еще больше.
    - Если ваше обещание и мой дар вам так мало значат, если вы больше озабочены убогими репетициями и ветреными развлечениями — где?  - он позволил себе презрительную усмешку, - Ах, верно, вы и не знаете, по своей наивности, до каких приключений можно догуляться в Булонском лесу? Но полагаю, что Ваши товарки как раз прекрасно знают, чего хотят от этих прогулок. Что же, если вы отдаете предпочтение таким развлечениям, вам более не понадобится мое разрешение.
    Разрешившись этим плохо завуалированным ультиматумом, Эрик выпустил из сжатых кулаков ткань плаща — это действие помогало ему придержать гнев в узде, иначе его монолог звучал бы в еще менее ангелической форме.
    Прижавшись лбом к холодному стеклу зеркала, он ждал, что Кристин униженно подчинится его требованиям. Он сорвал с лица маску, чтобы почувствовать этот холод. Кристин не переиграть его упрямства, а Эрик не желал терпеть подростковое бунтарство, он вовсе не ангел.

    0

    13

    Подозрительно затянувшееся молчание пустило сердце вскачь в неровном ритме. Нехорошее предчувствие медленно искажало черты лица Кристин, отбрасывая тень волнения. Даже улыбка сделалась неестественной. Но это было только начало.
    Стоило Кристин услышать голос учителя, как ещё больше изменилась в лице. Он не ошибся в своих расчётах на то, какой эффект произведёт этот тон на неизменно покладистую ученицу. Удивлённо сморгнув, она будто впала в оцепенение. Яркий блеск в её глазах от радостного предвкушения померк, а с лица будто схлынула разом вся кровь. Затаив дыхание, она уронила взгляд на свои руки, до боли сцепленные в замок.
    Никогда ещё Кристин не слышала своего ментора таким. Каждое слово царапало изнутри, будто крыса, забравшаяся в подпол. Мадемуазель Даэ уже открыла рот… но не издала ни звука. Она лишь безмолвно шевелила губами, но не могла задать даже самый простой вопрос. Ангел Музыки возродил её голос, казалось, утраченный навсегда. Что мешало ему и забрать свой дар хотя бы даже в эту самую секунду?
    Кристин места себе не находила, если кто-то ей начинал резко выговаривать. То было редкостью, ведь, как правило, ошибки в технике вокала окупались старанием, но всякий раз юная шведка принимала близко к сердцу все замечания. Она не знала, сколько минуло времени с момента, когда умолк голос учителя, но её побелевшие вдруг щёки ярко вспыхнули, а брови чуть сместились к переносице.
    На смену изумлению пришло желание во что бы то ни стало оказаться понятой. Это придало ей решимости. Ведь здесь явно произошла какая-то чудовищная ошибка! Кристин никогда не была такого низкого мнения о занятиях с маэстро. Она ощутила, что если не выскажется сейчас, то задохнётся в своём внутреннем жаре, окутавшем изнутри. Она уже чувствовала первые всполохи обиды, хотя и не вполне её осознавала.
    – Я дала обещание и не было дня, когда бы не помнила об этом, – с заметной дрожью в голосе проговорила Кристин, не поднимая взгляда. – Мой Ангел глядит в мою душу и видит все мои истинные желания. Ему ли не знать, как дорожу я каждым мигом, проведённым с ним?
    С каждой фразой, где ни разу не прозвучало «ты» или даже уважительное «вы», Кристин медленно, но верно проводила невидимую черту между ними. Наконец, она вскинула голову и бросила взгляд вверх, в котором Эрик сумел бы увидеть целую гамму эмоций: от искренней растерянности до уже плохо скрываемой горечи.
    – Но кто сейчас говорит со мною? Как вы можете такое говорить?! Вы, мой учитель!
    Много позже писатель Эмиль Золя скажет: «и в слове “учитель”, звучавшем в её устах с такой нежной покорностью и полным подчинением… впервые послышалась нотка возмущения, протест человеческой личности, вдруг осознавшей себя и желающей утвердить своё я». И хотя он имел в виду вовсе не Кристин, это во многом описывало её состояние.
    Она и не заметила, как повысила голос, как напряглась всем телом. Задавая все эти вопросы, Кристин будто пыталась пробить невидимую стену из непонимания, что возникла перед ними. Но едва ли юная особа представляла, КАК именно воспримет её слова учитель.
    Всё это произошло быстро, неосознанно. Глубоко вздохнув, Кристин нервно одёрнула рукав платья и закусила нижнюю губу. Ей стоило больших усилий остановить себя, прервать этот речевой поток. Но погасить обиду столь же быстро юная особа не могла. Сейчас она едва ли узнавала саму себя. Разве Кристин не являла собой образец спокойствия и кротости?
    – Не хочу верить, что скромная просьба навеки преданной вам ученицы… ничего для вас не значит, – тихо обронила она, ссутулившись и опустив глаза к полу. В сердце ещё теплилась робкая надежда, что Ангел смилостивится над своей подопечной. Но после его обвинения она стала, как сжатая пружина, которая вот-вот должна распрямиться.

    +1

    14

    Эрик довел себя до плохо контролируемой эмоциональной позиции: руки его дрожали, сердце выпрыгивало из груди, по вискам тек холодный пот, неприятно капая за ворот сорочки. Ему хотелось разодрать одежду на своей груди, чтобы стало легче дышать. Даже голос не слушался его, сейчас он мог бы только шипеть на несчастную ученицу.  Но и в ее тоне впервые за полгода их встреч послышалось возмущение. Первым ответным порывом Эрика было толкнуть зеркало, войти в комнату и встряхнуть ее за плечи, приблизив к ней свое лицо без маски.
    Он вдруг подумал, что сейчас самый подходящий момент для того, чтобы Кристин увидела его лицо. Тогда картина их отношений и чувств сразу же стала бы полной. Он мог бы приблизиться к ней, показать ей лицо Ангела, чтобы она раз и навсегда поняла, что ей надо бежать от него, а не искать его понимания. Он сверлил ее глазами, будто не понимая, что за существо перед ним, как не понимала и Кристин. Почему она думает, что именно Ангел посетил ее, а не хтоническая тварь? Увидев его лицо, она никогда больше не скажет, что дорожит каждым мигом, проведенным с ним, и не вспомнит о своей вечной преданности. Он станет героем ее ночных кошмаров и вечных сожалений. Будет хуже, если она возненавидит свой голос из-за него.  Нет, он не войдет к ней, и она никогда не увидит его лица.
    Гнев его спал так же быстро, как появился, он почувствовал себя очень уставшим и скорчился, испытывая мучительное отвращение к себе. Он снова надел маску, прижимая все еще подрагивающие пальцы к лицу, как будто это могло помочь спрятать всю мерзость, которая в нем есть. Эрик поддался приступу жалости к себе. «Как счастлива  должна быть Кристин, - думал он, - с ее пустяковыми просьбами и мечтаниями. Она не может и вообразить, сколько тьмы и боли по другую сторону зеркала».
    Эрик хотел просто уползти в свою берлогу, оставив ситуацию неразрешенной. У него не осталось сил для того, чтобы объективно оценить положение. Интуитивно он искал обоснование для своего гнева, и гордое упрямство не давало ему сдать позицию. Он должен был сохранить за собой позицию правоты. Если ангел гневается, то его гнев должен быть безусловным и праведным. Он может просто исчезнуть на время из жизни Кристин, и ждать, пока она сделает всю работу за него: лишившись Ангела, она будет страдать и наверняка захочет, чтобы он вернулся к ней любой ценой.
    Подспудно в глубине его сознания родилась мысль о том, что если он пожалеет этого ребенка сейчас - ведь он видел, что сильно ранил ее, он этого и добивался - то, может, однажды, она пожалеет и его. Он не хотел признаться себе в том, что испытывая мучительную ненависть к себе, он все еще так же отчаянно нуждался в жалости, сочувствии, в крохах тепла по отношению к нему, Эрику, не к бесплотному Ангелу, каким его считает Кристин. Однажды она поймет, что он состоит из плоти и крови - нельзя верить в сказки до старости. Он испытывал противоречивые, и скорее неприятные чувства, когда она обращалась к нему, как к Ангелу. Только вначале это льстило его самолюбию, но с течением времени его отношение к Кристин  становилось более сложным. Он взглянул на девочку — она стояла почти в такой же сгорбленной позе, как и он сам. Эрик вновь почувствовал порыв войти в комнату, но уже затем, чтобы утешить Кристин. Это было очень непривычное желание, оно испугало Эрика, и он пытался избавиться от него, как от наваждения. Но чем больше он прилагал усилий, тем больше оно разрасталось, навязчиво визуализируя образ, в котором Эрик обнимает за плечи Кристин, прижавшуюся лицом к его груди.
    - Дитя мое, подними глаза, не бойся. Сегодня ты увидела мой гнев. Знай же, что у всякого есть оборотная сторона. И даже блаженствующие в небесах могут испытать гнев, страх или печаль. Будешь ли ты предана своему Ангелу, если уже сейчас готова расстаться со мной ради суетного? Я предвижу, что ты оставишь меня, когда мне больше нечему будет учить тебя, ради радостей жизни, в которых мне нет места. - Эрик говорил тихим печальным голосом, желая метафорически выразить реальность, которую она не может увидеть, и осторожно прощупать почву: сможет ли она подумать о нем, как о ком-то реальном, с сердцем, бьющимся сейчас так, что кажется, что его стук заполняет все тело и может разорвать его на части.

    +1

    15

    В напряжении Кристин и не заметила, как ногти сами собой впились в холмики её ладоней. Разжав пальцы, стиснутые в кулаках, она посмотрела не без странного любопытства на краснеющие бороздки. Но затем будто почувствовала на себе пронизывающий взор учителя и тут же оторвала взгляд от белого сатина кожи. Но и в этот момент Кристин не пыталась поднять головы или распрямиться. Такой контраст покорности и внутреннего протеста не могу не поразить даже саму хористку.
    Горечь тлела на языке. Всё внутри замирало от томительного ожидания. Что он скажет? Как поступит теперь её учитель? С каждой секундой Кристин становилось страшнее не услышать ответа, чем услышать то, что ей не понравится. Очевидно, что он сильнее и могущественнее юной хористки. Исчезни голос Ангела из её жизни, она бы об этом обязательно пожалела. Подсознательно Кристин понимала это.
    И когда её слуха коснулся уже знакомый голос её бесконечно доброго Ангела, она не смогла противостоять его очарованию. Робко приподняв голову, Кристин не пыталась рассмотреть собственное отражение, а будто бы погружала хрупкую нить взгляда в зеркальный омут к своему незримому ментору. Если б только он оказался так близко к ней, на расстоянии протянутой руки…
    Жар возмущения, затопивший её душу, отступал понемногу. Всё же долго сердиться Кристин не умела. Особенно, когда в тоне Ангела послышалась нескрываемая боль. В уголках её покрасневших глаз мелькнуло удивление. После такой гневной отповеди услышать нежный голос ментора, который снова наставляет её, было странно и даже причудливо.
    Внезапно картина их ссоры предстала совсем в ином виде перед Кристин. Раньше она и не подозревала, что Ангелы могут изменить своей бесстрастности, что они могут стать настолько… человечными? В её глазах медленно рассыпался прежний образ абсолютно недосягаемого небожителя, будто золотое напыление с каменного идола. Но только мог ли он в глазах Кристин после такой речи потерять хотя бы толику восхищения или признательности за честность?
    – Значит, ангелам тоже бывает грустно, – не без сочувствия констатировала Кристин. – Я часто думала о том, что будет, когда Вы скажите, что я всему уже научена, что Ваши уроки больше не нужны мне. Так много девочек и мальчиков, которые грезят услышать Ангела Музыки хотя бы раз. Я подумала, Вы уйдёте к тем, кого сочтёте более достойным. И я ничего не смогу с этим сделать.
    На несколько мгновений Кристин замолчала, сдерживая набухающие на глазах слёзы и одновременно обдумывая каждое своё слово.
    – Я не хочу бросать вас, нет. Но кто будет рядом, когда вы покинете меня? Я люблю мою Мэг. И мадам Жири тоже. Мне приятно общение и с другими девочками. Но насколько же они далеки от того, чтобы видеть и понимать меня так, как можете только Вы!
    Стиснув снова до боли ладони, Кристин распрямилась, будто гибкая ветка оливы в наступившем безветрии. Она почувствовала, как этот непростой разговор помог ей с учителем объясниться. Нелёгкое признание о том, что страшно не только юной хористке, но и сильному могущественному небожителю, будто несколько отпустило тот груз, который давно лежал у неё на душе. Что бы ни случилось в дальнейшем, Кристин казалось это по силам принять.

    +2

    16

    Как же зол был Эрик сейчас! Зол на себя. Он ненавидел минуты своей моральной слабости и эмоциональных порывов, когда он мог одним таким «досадным происшествием» разрушить всё, что так долго создавал своими руками. И вот сейчас он тоже едва не разрушил ту тонкую связь, которую ему удалось наладить с Кристин. Ту тонкую ниточку, что будто опутывала эту комнату – их тайное место встреч – и связывала их двоих. Только их. И никого более. Он почти видел эту нить, чувствовал и всегда думал, что связь эта, как связь кукловода и его маленькой марионетки, которая «прошита» сквозь её разум и сердце. А он… он управляет ею. Управляет ведь? Да!
    Во всяком случае, так казалось до сегодняшнего дня, пока она легонько не потянула, а он – поддался, (надо же, так глупо!) что всё чуть не рухнуло. А ведь этот разговор на повышеных тонах мог дорого обойтись Эрику.
    «Дитя… Она всего лишь дитя» — уговаривал себя мужчина, откинувшись на каменную кладку стены и прикрыв глаза. К счастью, его измождённый, изуродованный профиль был надёжно скрыт не только маской, но и зеркалом. Ему потребовалось немного времени, чтобы взять себя в руки.
    Он поднял глаза на Кристин, глядя на её хрупкую фигурку. Она была словно фарфоровая статуэтка, но Эрик знал, что внутри у неё гораздо больше жизни, чем у большинства обитателей Парижской Оперы. Её голос… Он слышал это в нём. Много предстояло снять с него «шелухи», чтобы раскрыть и явить миру.
    Её слова с мягкой силой вытащили Эрика из размышлений в реальность, словно она опять дёрнула за верёвочку и потянула его туда, куда ей нужно. И что тут ответить? Откуда он, этот ходячий труп, мог знать, бывает ли ангелам грустно? Да ему в Аду заготовлен отдельный котёл за все его прегрешения! И три подземных этажа Парижской оперы, кои были в его практически единоличном распоряжении казались с точки зрения этой мрачной перспективы ещё весьма недурственным вариантом.
    Мужчина нахмурился, ища ответ, медлить было нельзя. Молчание и так затянулось, но он же сам назвался Ангелом Музыки, значит, нужно было что-то вещать, если не с ангельской точки зрения, то хотя бы более-менее правдоподобно, поскольку откровенно врать после эмоционального всплеска Эрик был не готов. И он должен был поставить в этом разговоре точку там, где нужно ему, а не ей. Можно ли было сейчас поступиться его собственными амбициями? Действительно ли Кристин его услышала и прониклась? Неужели! Всё ведь было бы совершенно иначе, если бы она сейчас видела его безобразное лицо.
    «Ну, что ж… Была – не была…» — Эрик криво усмехнулся, почти бесшумно выдохнул и приготовился импровизировать на заданную тему…
    — Грустно? – негромко и задумчиво переспросил Эрик. Его мысли никак не желали выстраиваться в стройный логический ряд. Он всегда был готов к уроку с ней, а сейчас девчонка буквально выбила у него из-под ног почву. Но не могла же она это сделать специально? Или могла? Эрик пристально смотрел на неё сквозь пыльное зеркало, ища ответы, но тщетно. Не тусклое стекло мешало ему разглядеть правду, но с годами выработанное недоверие к людям. Так стоило ли довериться ей?
    — Да, бывает, дитя. Ты же знаешь, что я – Ангел Музыки, — начал Эрик издалека, не усомнившись ни на миг в собственном вранье, он ведь уже свыкся с этой ролью. Такой же ролью, как и роль Призрака Парижской Оперы, только словно бы Ангел Музыки был обратной стороной медали.
    — А значит этот театр – это то место, где я наблюдаю за всеми, где слышу ваши чаяния и молитвы. Слышу вашу музыку. Да, есть другие дети… Но, дитя… Ты – особенная. Я услышал твой голос и спустился, явил себя тебе через музыку, когда ты нуждалась в этом больше всего. Не так ли? – он чуть помедлил, подбирая слова и ожидая ответа, а затем продолжил, стараясь быть максимально спокойным и искренним настолько, насколько в принципе было возможно в данной ситуации.
    — И мне грустно, когда такие, как ты, отказываются от высшего блага – от Музыки – в пользу каких-то мелких и суетных удовольствий. Я делюсь с тобой бесценным даром. Даром, который существует не для всех…
    Как бы это пафосно ни звучало, но тут Эрик не врал. Он действительно считал искусство и в частности музыку бесценным даром, который был дарован человечеству свыше. Играя роль Ангела Музыки для Кристин, погружаясь всё больше в музыкальные творения разных эпох и композиторов, он понимал, что в самых великих сочинениях, например, того же Баха, есть что-то непостижимое для человеческого разума. Так не мог написать обычный человек…Так просто и в то же время символично, возвышенно и сильно. И если есть Рай или Ад, то они говорят о своём существовании с людьми точнее всего даже не через живопись, а именно через музыку.
    — А ты, дитя, упрекаешь меня в том, как я с тобой разговариваю. Я желал, чтобы у тебя осталась Музыка даже тогда, когда не останется больше ничего и никого, — в голосе Ангела невольно скользнуло разочарование от мысли, что Его Кристин тянулась к простым соблазнам, — Если тебе нужен всего лишь «учитель», то можешь искать его среди простых смертных и отпрашиваться у него. Ты этого хочешь? Если так, то я более не буду настаивать на наших встречах…

    +1

    17

    Да, она сделала это! Она впервые призналась в том, чего так сильно боялась. Но что на это ответит учитель? Ему не требовалось повышать голоса, чтобы Кристин ощутила недовольство и осуждение. Даже шепотом он мог внушать трепет и заставлять похолодеть до самых кончиков пальцев. А гробовое молчание и вовсе могло лишить опоры, увести почву под ногами. Сморгнув слёзы, Кристин ловила каждый звук, который просачивался в её комнату и ждала. Ждала.
    Время тянулось непростительно долго, и каждая секунда причиняла почти физическую боль. Предугадать, что будет дальше, – задача не из лёгких. Незримый ментор мог обрушить на голову хористки лавину негодования, а уже через минуту укутывать её теплом своего голоса. От этого в душе Кристин зрело смятение, оплетая её прочными путами, как паутиной.
    «Что же я делаю?! Что со мной не так?», – мучительно размышляла она, при этом стараясь держать осанку, как учила мадам Жири на занятиях.
    Наконец, голос зазвучал снова. Медленно, поясняя и убеждая, раскладывая всё по полочкам, как будто они снова на уроке. От аксиом к неизвестной величине. Конечно, Кристин нуждалась в ангеле-хранителе в тот момент, когда её покинул самый близкий человек на всём белом свете. Она с благодарностью ловила каждое мгновение рядом со своим учителем. И он это знал, должен был знать.
    Кристин кивнула, сморгнув застывающие слёзы. Пусть она молчала, Ангел видел всё. В этом ей приходилось не раз убедиться. Следующие слова начинающая певица встретила куда с бо́льшим смирением, чем раньше: молча и даже не поднимая глаз к зеркалу. Кажется, она и так достаточно наговорила, чтобы расстроить своего доброго наставника. Его голос наполнился неподдельными чувствами, против которых у неё больше не находилось никаких упрёков или возражений.
    Привыкшая во всём слушаться своего Ангела, юная ученица готова была послушать его вновь. Он никогда не ошибался и, вероятно, что бы ни делал, всё это было во благо самой Кристин. На то они и небожители. А значит, как бы ни оправдывала она себя, вина лежит на ней и только на ней. Тонкая нить, соединившая их одним поздним вечером в Опере, крепла.
    Возможно, юную душу утешила бы мысль, что таков удел избранных – отрешиться от всего земного, посвятив себя бессмертному искусству. И, конечно, ей нравилось ощущать себя особенной (а кому бы это не понравилось?). Но Кристин оставалась подростком, пускай даже и одарённым. А молодому поколению положено наслаждаться беззаботными днями: гулять с друзьями, всячески дурачиться и не думать о том, что когда-нибудь всё это закончится. Но, как говорил один классик, у судьбы нет сердца. И некоторые взрослеют слишком рано.
    Когда не стало отца, его место занял Ангел. Между ними явно прослеживалось сходство. Кристин тут же вспомнила один случай из детства. Тогда, возвращаясь с прогулки по лесу, она закапризничала и заявила отцу, что не пойдёт дальше. То ли ножки устали, то ли чаща манила своей загадочной красотой и сулила малышке новые приключения. Густав Даэ недолго думая ответил: «как хочешь. Тогда оставайся тут, а я пойду». И зашагал по тропинке, как ни в чём не бывало. Кристин постояла, наблюдая за удаляющимся силуэтом отца, огляделась по сторонам в нерешительности… и припустила за ним. Остаться совсем одной, даже пусть в очень красивом месте, ей ни капельки не хотелось.
    Слова Ангела Музыки снова раздались в её голове, но теперь с особой, отцовской интонацией. Этого оказалось достаточно, чтобы решиться сказать:
    – Простите меня! Я не хотела вас расстраивать. Если хотите, я поговорю с девочками. Скажу, что занята в это время. Они поймут… я надеюсь.
    Нотки искреннего сожаления, даже обиды, но теперь уже на саму себя, прорывались наружу. Всё же Кристин по-прежнему не желала пропускать долгожданную прогулку, но и не осмеливалась возразить учителю. Может, отец тогда, в лесу, и не бросил бы её по-настоящему… как и Ангел не оставил бы подопечную один-на-один со своими проблемами. Но проверять всё же не хотелось.
    К тому же маэстро и правда заставил её задуматься о своём поведении. Зря только поддалась мыслям о развлечениях. Кристин снова впилась кончиками ногтей в ладонь, и секундная вспышка боли немного охладила её пыл. С глубоким вздохом она продолжила уже спокойнее, будто подстраиваясь под тон своего учителя:
    – И мне не нужен другой. Другие учителя… они не заменят мне вас. Вы ведь тоже… особенный. Вы мой Ангел Музыки.
    Страстно заверяя его в этом, юная хористка посмотрела на своё отражение. Кажется, она покраснела, как маков цвет. И в таком состоянии ей придётся пойти к своим товаркам, а потом приступить к уроку? Кристин провела рукой по волосам, приглаживая волосы, и невзначай коснулась своей горящей щеки. Стряхнула напряжение с рук.
    – Значит, что бы ни случилось у меня останется музыка? – тихо проговорила она, как если бы общалась сама с собой.
    Кристин попыталась представить себе это, как только умела. Музыка и правда освещала её жизнь, даже когда вокруг царил один только мрак. Но будет ли так всегда? Не изменит ли ей голос снова и затем не погрязнет ли Кристин в полнейшей беспомощности?

    Отредактировано Christine Daae (2024-01-31 15:15:20)

    +1

    18

    Конечно, Эрик прекрасно знал, что делать с Кристин: что сказать, где спеть, где дать музыке говорить вместо него, что сделать, чтобы привлечь юный разум и мягкой рукою заставить подчиняться его воле. Он умел показать, что рядом, но оставаться незримым. Как-то несколько раз оставлял для неё ноты в укромных местах оперного театра. Чуть пожелтевшие листы были испещрены ровными убористыми рядами нот, написанными алыми, как кровь, чернилами. Чаще всего, конечно, он говорил ей писать нотами упражнения самостоятельно, говоря, что певица не должна быть глупой или говорил, что взять из нотного фонда оперы, но были вещи, которые девушке было бы не взять, не привлекая внимания - рукописные раритетные экземпляры, к которым имел доступ лишь главный библиотекарь. И, конечно же, сам Эрик. Нет, он не брал их с собой в подвал - там было слишком сыро да и крысы иногда нарушали покой обитателя подвала, поэтому Эрик чаще всего переписывал ноты на свой страх и риск прямо в закрытой секции библиотеки, благо, что зайти туда бесшумно было нельзя и шансы застать Эрика врасплох были мизерны. Но всё же ходили слухи и о библиотеке, что ночами там происходят странные вещи, слышатся скрипы и шорохи.
    Не было в этом театре ничего, что можно было бы скрыть от Призрака оперы, который сам себя считал хозяином этого здания: от подвала до самой крыши. Был он хозяином и над людьми, чья жизнь так или иначе проходила под крышей этого заведения. Даже пресловутый директор, который на взгляд Эрика был недалёкого ума, и тот подчинялся его воле и платил ежемесячное жалование Призраку, дабы не случалось неприятностей. Но ни он, ни кто-либо другой не интересовали Эрика, как юная мадмуазель Даэ. И вот теперь, надо же, его ученица стала проявлять характер. Говоря с нею от лица Ангела, Эрик, пожалуй, впервые ощутил некий дискомфорт - ему стала тесна эта ниша за зеркалом, он понимал, что контроль на расстоянии не может длиться очень долго. Нужен был план, нужно было думать над тем, как не потерять Кристин.
    Потерять. Кристин. Потерять... Он не мог её потерять! От одной мысли об этом Эрика обдало гневным жаром с ног до головы.
    "Нет, она принадлежит мне и нашей музыке!" - гневно одёрнул себя мужчина, сжав кулаки.
    Он напряжённо смотрел в её глаза через зеркало. Он видел в них слёзы, но они не принесли ни облегчения, ни сочувствия Эрику. Нет, он хоть и знал, как повлиять на Кристин, но всё внутри него сжималось даже от слабой тени мысли, что девушка продолжит упрямиться и поступит по-своему. Годы тяжёлой жизни, одиночества, непонимания, неприятия, скитаний и борьбы за свою жизнь наложили на сущность Эрика свой отпечаток - ему не нужен был никто, он привык быть один, но он невероятно нуждался в понимании, в разделении интересов - в том, кто смог бы его... полюбить? Нет, хотя бы просто принять. Сейчас Эрик пока даже не мыслил о любви, но видел в Кристин того, кто, возможно, сумеет принять его...Хотя бы когда-нибудь, а пока...
    Её мольбы о прощении были так искренни! И для нормального обычного человека, пожалуй, показались бы излишними при таком мелком проступке, который и проступком-то назвать нельзя было, но не для Эрика. Он успокоился лишь подобным градусом горячности мольбы. Ему неведомо было это человеческое желание быть частью общества, коллектива, иметь много друзей и проводить с ними время. Всего этого его с детства лишило его уродливое лицо. Даже братья и сёстры никогда не были для него компанией - Эрик всегда был один, поэтому желание юной леди провести время с друзьями ему было абсолютно непонятным и казалось лишней тратой драгоценного времени, которое ей можно было провести наедине с ним и музыкой.
    - Я прощаю тебя, дитя, - голос Эрика стал смиреннее и теплее, - Конечно, прощаю. На этот раз, - добавил он чуть тише и как бы между делом, но давая понять, что в следующий раз, если подобная сцена повторится, то Ангел Музыки может и не быть столь благосклонен.
    "Вы тоже особенный" О! Эти слова Кристин всколыхнули в Эрике его тёмную душу, задевая за всё то малое, что осталось в нём светлого и настоящего. Но вместе с этим голову поднимала и гордыня, и чувство неудовлетворённости, ведь Эрик прекрасно понимал, что она говорит это не совсем ему. А захотелось, чтоб Ему. Ему одному!
    Эрик выдохнул, пожалуй, чуть более шумно, чем хотелось бы.
    - Кристин...
    Он так редко звал её по имени, а сейчас почему-то оно само сорвалось с губ вместе со вздохом. И было в этом что-то такое нежное, что Эрик сам этого испугался, он смотрел на её раскрасневшиеся щёки и не понимал сам себя. Поспешив взять себя в руки, сглотнув, Эрик продолжил:
    - Музыка - это всё, что остаётся людям, как напоминание о Боге. Она множит радость и утоляет печали. Поэтому, дитя, ты должна петь, - мягко, но настойчиво произнёс он, - Для себя и для других. Для меня. И тогда, может быть однажды...
    Начал он, но замолчал, задумавшись о том, что пришло Эрику в голову. Это казалось так просто и в то же время волнительно и страшно. Он положил ладонь на стекло. Ведь, если вдуматься, их разделял сейчас только кусок затонированного стекла - протяни руку, отодвинь раму и...
    "Эрик, ты сейчас серьёзно об этом думаешь?" - промелькнула молнией мысль в голове.

    Отредактировано Erik (2024-02-04 18:08:50)

    +1

    19

    И не ведала Кристин, какие мысли порою бродили в голове её доброго Ангела. Будто дикие звери в тёмных дебрях конголезского леса, они скалились, покуда юная певица не принялась увещевать Эрика. Она тут же почувствовала, как смягчился его голос и нежно улыбнулась. Ей казалось, что в воздухе будто рассеялась дымка, которая разделяла их всё это время. Даже дышать стало будто легче. И пусть зеркальная стена по-прежнему преграждала путь, они будто протянули навстречу друг другу руки.
    Кристин и не думала о том, что, возможно, зря пошла навстречу, не стала гнуть свою линию. Ей стало спокойнее от того, что учитель больше не сердится. А значит всё она сделала правильно. Наверное, куда проще согласиться со всем, как он думает, чем пытаться и дальше противиться, рискуя остаться совершенно одной. К тому же ведь не будет он делать что-то ей во вред, верно? Никогда такого не было и быть не может. Возможно, она просто пока чего-то не понимает в силу собственной неопытности. А ситуация и правда непростая.
    Теперь, когда Кристин признала свою вину, вряд ли она снова попытается нарушить обычный порядок занятий. Ей не нужно было повторять дважды предостережение. Так что она с жаром кивнула и мысленно возблагодарила бога за то, что её небесный покровитель оказался к ней милостив. Возможно, что и на уроке после этого разговора Ангел не будет слишком уж строг.
    Но всё-таки не стоило забывать и о данном обещании – девочки, должно быть, уже заполонили холл. В это мгновение, представив, как они отправятся на прогулку в тёплых сумерках Булонского леса, где их ожидают сладкие булочки, весёлый стук колёс фиакра, Кристин перестала улыбаться. Что ж, наверное, им не понять её положения. Но, возможно, когда-нибудь…
    «Нет. Никогда», – поставила она точку в своём мысленном диалоге.
    Рассказывать об учителе запрещено, и Кристин верила, что это тоже ради её же блага. Она коротко вздохнула и собралась уже сказать о том, что должна сообщить Мэг и другим о своих планах на вечер… но услышала голос, который запечатал ей уста. Волна неясного трепета пробежала внутри, глаза распахнулись шире. Хористка снова застыла соляным столбом, готова внимать маэстро. Он как будто собирался сказать что-то ещё, что-то очень важное.
    Это был тот же назидательный тон и слова, приличествующие случаю. И всё же учитель был точно сам не свой, как показалось Кристин. Слегка удивлённая, но не почувствовавшая ничего сверхстранного, она подошла ближе к зеркалу и подняла глаза к верхней части зеркала, будто стараясь заглянуть прямо в глаза невидимому собеседнику. Как же он точно выразил её собственные мысли, снова заглянув в душу своей ученицы! Если голос юной хористки Даэ способен помочь другим, то пожадничать этим даром было бы грешно. Но к чему же в итоге она должна была прийти?
    Учитель отчего-то замолчал. Секунда текла за секундой. Кристин терпеливо ждала в застывшей тишине, пока за дверью не послышались чьи-то торопливые шаги. Не так близко – вряд ли их подслушивали – и очень быстро. Снова всё стихло. Должно быть, кто-то из работников прошёл мимо коридора, в конце которого приютилась «проклятая» гримёрная. И всё же, по ощущениям Кристин, это смахнуло флёр трепетной близости с этого момента.
    – Однажды… что? – тихо спросила она, несмело нарушая молчание и невольно переминаясь с ноги на ногу.

    +1

    20

    Какая же Кристин всё-таки была открытая и эмоциональная - ему было легко читать её, словно открытую книгу. Вот только для её сценической карьеры (которую Эрик уже мысленно запланировал) это было не очень хорошо, поскольку в конкуренции с более опытными и маститыми солистками это могло сыграть злую шутку... Впрочем, был ли смысл переживать? Кристин ведь не одна: у неё есть её учитель - Ангел Музыки, и, более того - у неё есть Призрак оперы, который позаботится там, где будет неуместен шелест ангельских крыльев. Оставалась только самая малость в плане Эрика - вытащить, наконец, из юной мадмуазель её голос до конца.
    В самом начале Эрику казалось, что план откровенно "так себе": то, что он услышал впервые на полутёмной сцене оперы, конечно, было прочувствованно и музыкально, но этого было мало. Эрик взялся ставить технику от самой базы: дыхание, легато, кантилена, мелкая техника для колоратурных пассажей - всё это, помноженное на рвение его ученицы, конечно, осело в её кудрявой голове. И не мёртвым грузом, а информацией "к применению", но в ей не доставало чего-то... Эрик всё никак не мог уловить это ощущение, слово, которое вертелось у него на кончике языка, вызывая тихое раздражение, когда Кристин пела. Она старалась, делала всё, как говорят, но будто бы недоставало какой-то важной детали мозаики. В этом плане Эрику было легко и одновременно сложно судить, ведь при всей своей скованности внешними обстоятельствами, в музыке он чувствовал невероятную свободу и вдохновение, окрыляющее его с нечеловеческой силой.
    Когда он сам пел для Кристин иногда, он полностью забывал самого себя - эти условности, своё уродство и вынужденное заточение. Он был тем, от чьего лица он пел: видел, мыслил, погружался целиком. И было слышно, что его голосу тесно в этих стенах. Обладая широкой палитрой красок, он сам по себе звучал оркестрово, но если бы он пел с оркестром - это имело бы ещё больший эффект. Или с органом, который ждал его в подвале... Ждал их с Кристин...
    Как же соблазнительна оказалась эта мысль - спеть с ней что-то вдвоём под аккомпанемент органа. Здесь была лишь скрипка, чьё звучание, конечно, помогало, но это был масштаб, не приличествующий Эрику.
    Кристин тянулась к нему всей своей сущностью, это он чувствовал. И вот сейчас ему на какую-то долю секунды показалось, что девушка смотрит ему прямо в лицо, в глаза. Эрик сперва встретился с ней взглядом, замер, будто громом поражённый на несколько мгновений, а затем отшатнулся назад, скрываясь в привычной тьме:
    "Нет, быть не может! Она не может видеть!! Она... Я проверял. С любым светом. Она..." - он инстинктивно закрыл лицо руками, хоть оно и так было под маской, но Эрик боялся даже помыслить сейчас о том, что Кристин может увидеть его. Увидеть целиком и разоблачить то, что он вовсе не ангел, а самое настоящее порождение преисподней.
    "Нет, это лишь обман разума!" - он пересилил себя и вернулся к зеркалу, касаясь его так, словно бы осторожно очерчивая прикосновением контур лица девушки. Она была так юна, свежа и непосредственна... А он? Эрик скривил губы в горестной усмешке. По коридору раздались шаги, и они оба прислушивались, благо шли не к ним.
    "А я сдохну в этом подвале, как последняя крыса. И никто не узнает об этом, не оплачет меня. Никто не заберёт мой "Триумф Дон Жуана", над которым я тружусь уже несколько месяцев, чтобы явить его миру... Ни-кто. Если я не сделаю то, что должен... И ты, моя дорогая ученица, поможешь мне в этом!"
    - Однажды ты выйдешь на сцену этого театра, как полноправная восходящая звезда в главной партии, а не как хористка. Тебя услышат! И ты никого не оставишь равнодушной своим пением, - Эрик заговорил со свойственной ему уверенностью и жаром, словно пророк, который видит, как это уже свершилось, - И тогда... Тогда, быть может, я провожу тебя в моё царство музыки, - голос Эрика стал тише и интимнее, словно он доверял девушке невероятный секрет.
    Он уже зажегся этой мыслью, представляя как это будет, и что никто не будет, наконец, им мешать. Не нужно будет прятаться, прислушиваться, искать лазейки. Нет, будут только они и музыка!
    - И ты поймёшь, дитя, что это всё стоило отказа от тех мирских удовольствий, которыми ты жертвуешь сейчас, - заключил Эрик, - Ты должна прилежно учиться и тогда достигнешь всего, чего пожелаешь и о чём даже не мыслила. Я и твой отец - мы будем гордиться тобой.

    +1

    21

    Горячие обещания широкими мазками снова рисовали в голове Кристин удивительные картины. Там она одна владеет вниманием зрителей и открывает своим голосом, как волшебным ключом, их души. Первый раз, когда Ангел сказал об этом, ей это показалось слишком невероятным, чтобы оказаться правдой. Но как отказаться стать частью чарующей сказки? К тому же небожителем должна претить ложь. И сейчас, услышав об этом снова, подросшая Кристин ясно почувствовала: всё это может стать явью. Она уже это ощутила по мере того, как крепнул её голос и раскрывался, будто нежный бутон.
    То, с каким упоением Кристин слушала эти слова, являло собой образ исступлённо верующего, которому явился сам божественный посланник. То впечатление, которое производили на неё его слова, могли сравниться по силе с теми, что сказал Иисус Лазарю.
    «Встань и иди, Кристин, неси своё искусство миру!»
    И юная душа в божественном экстазе полетит туда, куда только укажет её путеводная звезда, её Ангел Музыки. Ему уже удалось воскресить голос Кристин и это казалось даже важнее карьеры солистки. Всё потому, что таковым было наследие отца. Одно его имя имело огромную власть над девушкой. Она благоговела перед ним, и учителю это было известно.
    Когда же речь зашла о таинственном царстве музыки, куда вхож отнюдь не каждый, это произвело особенно сильное впечатление. Слышала ли она о нём раньше? Если да, то ничтожно мало.
    – Царство музыки? – эхом повторила Кристин с лихорадочным блеском в глазах.
    Было ли это на небесах или на земле? Живут ли там такие, как Ангел Музыки, или он единственный служитель самого, по их общего мнению, прекрасного из всех видов искусства? Так много вопросов, на которые она жаждала узнать ответы! Кристин знала только одно: это особенное место. И стать достойной царства музыки – значит достигнуть самых больших высот, какие доступны певцам и музыкантам.
    – Я очень постараюсь оправдать ваши надежды, – проникновенно произнесла она, склоняясь в неглубоком поклоне.
    Последней репликой её учитель словно бы закрепил в голове Кристин простую мысль: отринь свои желания, не связанные с нашим обучением, и только тогда ты получишь одобрение, которого так жаждешь. Даже если сейчас понять ценность этого отказа сложно. Он снова противопоставлял тех, других, недостойных ей – девушке с огромным потенциалом, за которой большое будущее. Вот только не станет ли она задирать от этого нос?
    Кристин привыкла думать о других, не принижать их способности. Например, Карлотту она считала, безусловно, талантливой певицей. И себя она никогда не ставила выше неё. Оттого и странным казалось, что когда-нибудь ей удастся встать на одну ступень рядом с примадонной. Как много это будет значить для самой Кристин!
    Наконец, она отвлеклась от мыслей о будущем и заговорила о насущном, что требовало её участия:
    – Учитель, если вы позволите, я отлучусь, чтобы сообщить о перемене своих планов. И, конечно, сразу вернусь к вам.
    В этом слегка будничном тоне с трудом, но можно было уловить некоторое сожаление. Может, причина в необходимости прервать общение с учителем, у которого уже не терпелось узнать тему сегодняшнего урока… или же в предстоящем разговоре с девочками, которые, должно быть, уже настроились погулять с ней.

    0


    Вы здесь » Musicalspace » Фандомные игры » You are music


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно