— Я позорился сегодня, потому что... беспокоюсь о близких. — Зачем Сергиевский это сказал, он и сам не знал. Фраза сорвалась с языка как пьяное откровение, но за ней скрывалось смутное желание казаться лучше, чем Фредерик сейчас думал. Анатолий не успел развить мысль. Неловкое движение — и отделение для монет в кошельке открылось в неподходящий момент, и содержимое рассыпалось по полу. Выругавшись на родном языке и чудом не ударившись о колено Трампера лбом, Сергиевский принялся подбирать деньги. "Помни об этом, если будешь читать эту муть".
    Мы рады всем, кто неравнодушен к жанру мюзикла. Если в вашем любимом фандоме иногда поют вместо того, чтобы говорить, вам сюда. ♥
    мюзиклы — это космос
    Мультифандомный форум, 18+

    Musicalspace

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » Musicalspace » Фандомные игры » сравнивать нежность и пустоту, делать твои сны вещими


    сравнивать нежность и пустоту, делать твои сны вещими

    Сообщений 1 страница 6 из 6

    1

    Фандом: Графиня де Ла Фер
    Сюжет: основной

    СРАВНИВАТЬ НЕЖНОСТЬ И ПУСТОТУ, ДЕЛАТЬ ТВОИ СНЫ ВЕЩИМИ

    https://forumupload.ru/uploads/001a/73/37/102/527051.png

    Участники:
    Anne de Bueil, Aramis

    Время и место:
    1615, Берри


    Что победит, нетерпение Анны или правильность священника?

    Предупреждение:
    Все сложно.

    Отредактировано Anne de Bueil (2024-01-16 20:10:50)

    +1

    2

    Весна в Берри пахла свежестью и сиренью, хотя для нее было немного рано. А может все дело в чувстве свободы, что кровь собой наполняла и делала мир вокруг ярче, а чувства - более четкими. Казалось, можно взлететь к голубым небесам, распевая во все горло песенки, но увы, Анна знала только молебные гимны и старую балладу, которую напевала цветочница под стенами Тамплемарского монастыря.

    Серое здание, лишенное и тени радости, все еще снилось Анне в кошмарах. Снилась проклятущая настоятельница, почти что каждую ночь обманом запиравшую девушку в подвалах монастыря, где холод продирал до костей, а крысы грозились обгрызть пальцы. Анна со всхлипом просыпалась на узкой койке своей комнаты, долго думала, вспоминала, соскакивала на пол, босиком пробираясь к комнате, в которой спал Рене. Но так и не решалась войти, хотя пару раз ей мерещились молитвы за тонкой преградой, полусонные, речитативные, тоскливые. Словно бы он жалел о том, что ушел из монастыря, спасая девчонку, которую теперь сестрой называл, а мог бы называть женой, стоило ему только захотеть. Но Бог стоял меж ними, а у Анны уже веры не хватало, убитой стараниями монашек, которым та верить отказывалась, но накладывала их на всех служителей всевышнего.
    Кроме Рене.

    Очередная ночь пахла чем-то, похожи на ландыши, а сад домик священника полнился пением сверчков, выбравшихся пораньше на тепло. Анна засыпала с мыслями о том, что посадит гиацинты под окнами их общего с Рене дома, как только он решится на свадьбу. А проснулась в холодном поту, невзирая на тепло, льнущее к ней, обернутой тонкой рубашкой, сквозь открытое окно. Анна сдавленно вскрикивает, садится на смятой постели, сердце колотится так, что вот-вот выломает тонкую клеть ребер. Девушка прижимает ладонь к груди, в стремлении унять это чувство, закрывает глаза, чтобы не видеть сизые тени по углам, из которых вот-вот вынырнет со своим злобным окриком аббатиса, приказом свяжет Анну и потащит за косы обратно в прошлое. Кос, впрочем, не было. В своем воспитании мать-настоятельница придерживалась жестких мер, не брезгуя и ножницами, которыми лично срезала косы, лишив послушницу красивой волны непокорных волос.

    Слезы наворачиваются на глаза. Почему, ну почему счастье должно даваться сквозь испытания? Чтобы ценить крепче? Но Анна ценит и так! Был бы только Рене к ней поласковее, а то словно бы боится, почти не целуя с того времени, как покинули они дом его брата. Палач слов не выбирал, Анне он не доверял, но та не нашла сил в себе объяснить ему, что не было у нее выбора, иначе умерла бы в той жизни. Вместо того молчала, прячась за украденным темным плащом, в котором и продолжала путь до самого Берри. У них с Рене была одна лошадь на двоих: иногда аббат шел, держа ее под-уздцы, оставляя Анну в седле, но чаще все же сидел позади девушки, прижимая ту, и Анна чувствовала его горячее тело сквозь грубую ткань холщовой сутаны.

    Она проводит ладонями по лицу. И снова соскакивает с кровати, проделывая все тот же путь по маленькому домику, в окнах которого темным призраком отпечатывается крыша церкви на едва светлеющем небе. Анна не понимает, Анна боится, влекомая этими чувствами ко все той же двери, на самом пороге у которой ее кроет уже иным чувством - желанием получить тепло объятий, ощутить вкус поцелуев. Кладет ладони на дверь, открывая ее, делает нерешительный шаг. Лунный свет, уже меркнущий, неправильными пятнами ложится на пол, одно из них подкрадывается к самым босым ногам, и Анна в нерешительности стоит, ступить или перешагнуть. А потом взгляд ложится на лицо Рене, спящего Рене. Только во сне безмятежность разглаживает редкие, но глубокие морщинки мученика, что волей судьбы и юной девушки оторван от веры и места, где у него все было. По большому счету, прознай кто о них, и каждому несдобровать, еще вопрос, кого накажут сильнее.
    Дыхание перехватывает странной болью, и Анна делает шаг, еще один, присаживается у кровати, протягивает руку. Мимолетное невесомое касание пальцев очерчивает овал лица, и в миг хочется, чтобы открыл глаза, чтобы утонуть в их зелени, слово в омуте тенистых рек. Но нет, пусть лучше спит, а то снова отпрянет, заставив ощутить себя прокаженной. Таких Анна видела в Тамплемарском монастыре, где настоятельница заставляла ее помогать в монастырской больнице. Прокаженные пугали ее, хотя она и понимала, что они несчастные существа, достойные сочувствия и помощи, а все равно... ненавидела неистово все то, что ее делать заставляла аббатиса. Благо, теперь она далеко от этого всего. И не вернется. Нет, нет, Анна что угодно сделает, но не вернется: даже убьет, наверное.

    Анна словно скользит по комнате, легко ныряя на такую же узкую кровать, как и в ее комнате, разве что менее комфортную. Но не важно, главное, что тут рядом совсем, что дыхание Рене сливается с ее собственным, а после Анна пристраивает голову на его плече.
    И никак не может решить, чего хочет больше, чтобы он проснулся, чтобы он спал дальше.

    +2

    3

    Церковь всегда была строга к своим детям, налагая на них ограничения, которыми обычно не руководствовались миряне. Питаться скудно, умерить тягу к роскоши и удобствам до полного ее исчезновения, быть непритязательным в одежде и редких удовольствиях, держать в узде эмоции и чувства, воспитывать сердце кротостью, добротой и состраданием. Ежедневно возносить молитвы за свою паству, заботясь о душах невинных и особенно о заблудших. Жить праведно и скромно, смиряя плоть... Впрочем, последнее долго никак не выделялось в длинном списке требований к послушнику, а затем аббату. Аскезу Рене терпел без особых усилий, искренне считая свой крест посильным, а тяготы необходимыми во имя высшей цели. Господь виделся ему в каждой божьей твари, каждом создании, и благодарность вкупе со светлой грустью наполняла его сердце. Дорога пастыря не была легкой, однако Рене избрал ее и разумом, и душой и был готов ко многому. Но, вероятно, не ко встрече с Анной де Бейль.
    Поначалу она виделась ему такой же юной послушницей, как и множество остальных, быть может, лишь на самую малость более самоуверенной и бесстрашной, чем другие девушки в монастыре. Однако взгляд ее жег его, смущал и заставлял нервничать. Не сомневаться, по крайней мере поначалу, а лишь обращаться к ней мыслями чуть чаще, возносить за нее молитвы чуть горячее. Гораздо позднее он стал ловить себя на том, что грех прокрался в его душу, смущение заставляло щеки алеть, а невинные прикосновения Анны вызывали трепет, далекий от целомудренности и благочестия. Бороться с собой было сложно. Бороться с Анной - сложнее вдвойне. Он не устоял.
    Не устоял, но изо всех сил стремился сохранить видимость приличия. Пусть его душе суждено гореть в геенне огненной, пусть он никогда не узрит райских кущ, но праведность Анны он сохранит, и дух Божий в ней сбережет. Он женится на ней, как и положено мужчине, и лишь тогда, получив ее пред Господом, обретя священное благословение, сможет обладать ее невинностью. Пока же остается смирять мысли и плоть, гнать от себя прочь греховные образы, день за днем проживать собственный ад, сгорать разом от желания прикоснуться к ней, от страха, что кто-нибудь заподозрит в отношениях брата и сестры нечто иное, и от осознания собственного падения.
    Рене д'Эрбле никогда прежде не думал, что самым опасным и невозможным искушением окажется любовь, прежде видевшаяся ему светлым чувством, полным божественной благодати. Аббат искренне верил, что плоть подвластна разуму и молитвам. Священник без имени, выкравший тамплемарские сосуды и живущий с юной девушкой едва ли не во грехе, не думал уже ничего, изо всех сил стараясь не поддаться зову плоти. Сны его были полны Анной, мысли - Анной, молитвы буквально сочились ею, и вся его жизнь была подчинена теперь ей. Заработать денег, найти документы и выправить им обоим другие имена, пожениться, наконец, и... Только бы дождаться, Господи. Только бы не осквернить ее прежде, чем святое благословление соединит их и позволит жить плотской любовью и без греха. Ей позволит. Душу Рене уже не спасти, но это и не требуется.

    Днем было легче, особенно в приходе. Люди с их горестями и невзгодами, с их светлыми помыслами и жаждой уберечься от скверны отвлекали Рене от греховных мыслей, и он был искренне благодарен, стремясь каждому уделить время и внимание, найти нужные слова, поддержать и оградить, посоветовать и наставить на путь истинный. Это был его выбор и его путь, и каждая спасенная душа, быть может, зачтется однажды на страшном суде, когда Господь назначит ему кару за Анну... даже если и нет, Рене не станет роптать и смиренно примет любое решение Всевышнего. Да, днем и в городе было гораздо проще.
    А вот сны, безумные сны, терзали почти каждую ночь. Анна смеялась, смотрела лукаво, закусывала губу с развратностью глупой шальной девственницы, тянулась к нему, блуждала руками по телу, не стесняясь ни Бога, ни черта, и не было никаких сил сопротивляться ей. Он пытался отстраниться и оттолкнуть ее, но тело не слушалось, плыло вслед за одурманенным сознанием...
    ...И все, что Рене мог сейчас - привлечь ее к себе и с тихим стоном, сдаваясь на милость Дьявола, прижаться поцелуем к ее устам. Аромат яблок, хранимый губами Анны, манил медовой терпкостью, кружил ему голову, а сон отчего-то казался слишком реальным. Настолько, что Рене позволил своей неловкой, неумелой руке отыскать одно из сладостных полукружий девичьей груди и сжать неуклюже, точно пробуя непривычную и при этом вожделенную ласку.

    +2

    4

    Анна помнила, как впервые увидела Рене: в тусклом свете свечей переливалась вера, льнущая к высоким сводам домашнего монастырского храма, куда уносились шаги, легкие и тяжелые. А по проходу шел он, такой красивый, как ангел, сошедший с небес, и не верилось, что какая-то грязь может коснуться подола его сутаны. Завороженная, Анна притихла тогда на хорах, пальцы, ослабев, разжались, и листки со словами церковных гимнов слетели вниз мертвой птицей, рассыпаясь словами по всему проходу. Грозный окрик матери-настоятельницы, не ко времени поднявшейся к послушницам, так и не вышиб из головы девушки совсем уж неподходящие мысли, но когда она сбежала вниз, чтобы забрать свои листы, так и встретилась взглядом с ясным взором аббата, чувствуя, как сбивается дыхание.
    Каждая новая встреча сулила путанные чувства, словно нитки клубков, разноцветные, но с узлами - нельзя распутать, не порвав, и все равно пытаешься, ломая ногти до крови, но ведь так не хочется ранить своим прикосновением. Нитки же хранили капли крови, так же, как душа хранит то прошлое, полное невинности. В какой-то момент та невинность превращается в нечто иное, хотя и бежала Анна, не думая о том, что чувствует на самом деле к сошедшему с небес святому воину, принявшему облик аббата, совращенного юной девой.

    Не понимать, какие муки накрывают Рене, Анна не могла. Но ей казалось, что это все в прошлом: они ведь ступили на свой путь, пусть и выбранный по необходимости, а на нем есть другое, есть то, что неопытная, совсем еще юная монастырская послушница готова была любовью назвать. И огонь, зарождающийся в груди, тлел теплом, превращаясь в более обжигающее пламя, лижущее каждую мысль о Рене. Он ее на расстоянии держал, она же летела мотыльком на пламя, не понимая, что губит его. Губит обоих.

    Да какая разница. Умирать можно и счастливыми, а изгнание, когда рука в руке, тепло окутывает обоих, можно пережить.
    Дыхание Рене меняется под чутким ухом, сердце Анны мягко перестукивается с его, или так кажется. Лунный луч проскальзывает по полу, играется, сбегает, возвращается, касается руки Рене, его губы так близко, его руки так крепко обнимают за талию. В первый момент Анна пугается, так неожиданное меняется сонная ночь на то, что наполняет кровь, выводя к новому чувству, выжигая здравый смысл, но губы его накрывают ее поцелуем. Неровным, нервным, в чем-то нетерпеливым. Анна приоткрывает свои губы, тут же подается на встречу.
    Остановиться?
    Это все сон? Может быть, она спит на своей узкой кровати, видит сон, в котором Рене не отталкивает ее от себя, изнывающую без ласки, когда даже поцелуй стоит его строгого взгляда и напоминания, что им не стоит пренебрегать осторожностью.
    Осторожность в этой комнате превращается в серебро луны.

    А рука Рене ложится на грудь Анны, обжигая даже сквозь ткань сорочки, достаточно грубой, ведь денег на нежное белье нет совсем. Но разве это имеет значение? Когда Анна готова кричать от радости, и страх, что она становится нежеланной, становится для своего аббата обузой, отступает под влиянием момента. Девушка льнет к нему, так близко, вплотную, чувствуя своим телом его вдох, его стон, такой тихий, что почти неслышный, чувствует, как его самого охватывает жар, передающийся ей. Она не понимает, что происходит с их телами, но следует инстинкту, который шепчет: не бойся, не стесняйся, это все естественно.
    Это все правильно.

    Разве любовь может быть чем-то ужасным? Непотребным? Ведь в монастыре говорили об этом чувстве, о всепрощении, о гармонии с миром. Тогда почему кто-то считает, что то, что происходит между мужчиной и женщиной, это грех?
    В Тамплемарском монастыре была монахиня. Сменила мирскую жизнь на ту, где молила о прощении, раз иначе не вышло. Сестра Агнесс, тонкая и нежная, говорила о многом с Анной за работой. Рассказывала, что любовь бывает разной, и той, в которой мужчина ценит женщину, вознося ее на пик блаженства, есть некая истина, от которой не стоит отказывать, отвергать ее не стоит. Она так и не рассказала свою историю Анне, но заронила в ее душу уверенность, что есть вещи, которые Бог поощряет, и не все должна определять мать-настоятельница. В конце концов, кто знает на самом деле, что считает Всевышний?

    Может быть, сейчас он снисходительно смотрит на них двоих, смотрит и соглашается с теми поцелуями, которые дарит Рене.
    Жар собственных тел обжигает, а дыхание иссякает. Нужно вдохнуть, нужно отстраниться, и Анна пытается отдышаться, срываясь на смех, такой девичий, такой счастливый. Она тихо зовет:
    - Рене, - касается губами его глаз, прижимает его руку к своей груди, которая непривычно тяжелеет под пальцами Рене, словно наливное яблоко из той корзины, что принесла днем домой.

    +1

    5

    Искушение сопровождает человека на всем жизненном пути. Дышит в спину, аккуратно заглядывает через плечо, скалится и незримо касается рук, пытаясь управлять ими. Легким ветерком шевелит волосы, туманит голову, посылая соблазнительные образы, и беззвучно смеется, если несчастная жертва позволяет себе лишнее и увеличивает список своих грехов. Бес, черт, сам дьявол или веление Господа, дабы проверить преданность своей паствы, - как ни назови, люди тонут в искушении, а церковники ответственны и за себя, и за тех неразумных, что подле них, а потому должны быть сильнее. Одно из откровений, которые приходится постигнуть послушнику на пути к постригу, взращивая в себе стойкость и закаляя веру.

    Рене искренне полагал, что прошел этот путь - не до конца, конечно, но прошел, - вполне достойно. В нем хватало тяги к сладострастию, как в любом молодом мужчине, но благоразумие всегда перевешивало соблазн, а вера была крепка. Он бы, пожалуй, гордился собой, если б не грех гордыни, а потому смирял в себе и это, обращаясь мысленно к Господу, когда искушение согрешить словом или делом оказывалось слишком велико. Он был хорошим священником, чутким и праведным, умеющим разглядеть свет в чужих сердцах и донести истину словами, способным врачевать незаживающие душевные раны и приносить успокоение нуждающимся.

    Мрак греховных деяний виделся черным.
    Сияние бессмертных душ, заметное в каждом создании божьем, белым.
    И только Анна вся была затянута алым маревом иссушающей страсти, в котором тьма и свет тонули без остатка.

    "Это всего лишь сон", - успокоил Рене сам себя, видя перед мысленным взором, буквально на изнанке век, желанный образ. Губы его, неловкие, непослушные, искали ласки и находили ее, пока руки, подчиняясь скорее зову плоти, чем разума, осторожно пытались исследовать девичье тело, облаченное в грубую ткань сорочки. У них нет денег на что-то другое, да Анна и не привыкла в монастыре к шелкам. Но роскошь ее манящего тонкого стана, округлых наливных грудей и мягких губ затмила бы для Рене все красоты Версаля. Золото, презренный металл, ничто в сравнении с хрупкостью ее ключиц, а россыпи драгоценных камней не заменят улыбок и смеха... кажется, он слышал его почти наяву, так реален был сон, так упруга и горяча нежная плоть под пальцами, так опьяняюще сладок аромат садовых яблок, которым полны ее губы. Невинная дева или исчадие Ада, кто бы она ни была, Рене готов сдаться ей.

    Он простонал коротко и измученно, не в силах оторваться, не желая расстаться с пленительным образом, с головой утопая в сладостном искушении. Дьявол ли, Бог ли туманил его мысли, Рене не мог сопротивляться.
    - Грешен, Господи, - прошептал он, сдаваясь на милость Всевышнего, и этот шепот, слышимый будто со стороны, пробудил его окончательно. Рене распахнул глаза. Та, кого он видел во сне, в мыслях, в самых дерзких мечтаниях, воплотилась наяву. Анна де Бейль, сама невинность и святость, искус и грех. Дитя Ада и Рая. - Нет.

    Он отшатнулся, отдернул ладонь, будто обжегшись, с ужасом осознавая себя, изнывающего от страсти, подле полуобнаженной девы, чья честь... не пострадала ведь, Господи?! Нет-нет, он не мог, просто не успел бы, хотя тело молило, взывало, было готово к соитию. Мерзко и радостно поддалось искушению, жалкий глиняный сосуд со страстями, что с него взять.

    - Нет, нет, нет, нет, - в исступлении шептал Рене, приподнялся, отшатнулся на другой край узкой койки, одернул сорочку вниз... и тут же в панике подтянул ее обратно, комкая, скрывая срамную реакцию тела на почти свершившуюся близость. - Я ведь не тронул тебя? - Его глаза с плескавшимся в них ужасом блестели из-под растрепавшейся челки, делая его похожим на шкодливого, но в душе чистого юношу. - Не тронул ведь? Дитя неразумное, Господи... Зачем ты... Грех, Анна, великий грех возлечь с мужчиной без Божьего благословения. Отмолю душу твою, отмолю...

    Пальцы сами собой сложились в троеперстие, но Рене не успел осенить себя крестным знамением. Прервался, осознавая, что взывать к Всевышнему негоже священнику, чье тело все еще готово совершить грех, совокупиться с невинной девой без заключения священного союза, и никак не желало слушаться разума. С тихим стоном он закрыл лицо ладонями.

    +1

    6

    Ты будто с неба, а я оттуда, где начинаются все грешные мечты.
    Желание слепо и почему-то я так решила, значит это будешь ты.

    В полумраке комнаты все кажется смазанным, кроме ощущений - они остры, разрезают реальность накатом чувств. Рене прижимает Анну крепче к себе, и у девушки сбивается дыхание, а предвкушение все более явственно захватывает ее. Коснуться губ губами, подаваясь вперед, пока руки Рене изучают ее, обжигая каждым прикосновением сквозь сорочку. Та с плеча сползает, обнажая его, подол же вопреки стараниям все выше поддергивается, бесстыже открывая взору округлые девичьи бедра. В жар бросает не то от стыда, не то от желания; от того, как губы Рене кратким прикосновением ласкают ключицы, становится еще лучше, и Анна откидывает голову назад, чувствуя, как сорочка все больше кожи оголяет, словно предлагая ему все большее, только пусть возьмет. Дыхание девушки становится тяжелым, прикрытые веки дрожат ресницами, пальцы пробегают по волосам священника, путаясь в них, костяшками она очерчивает следом скулы Рене, желая целовать его, желая большего, а постылая сорочка пусть бы уже спала окончательно.

    От стона Рене все скручивается внутри, вспыхивает, румянцем щеки заливает. Анна снова приникает к его губам, ладонью скользя по ткани его рубахи, собирая медленно пальцами с целью добраться до его тела, до возможности коснуться его, ничем себя не ограничивая. Серебристый свет луны выхватывает из полумрака отдельные черты лица, словно целует, составляя конкуренцию Анне, и она не сдерживается, тихо смеется, чтобы в следующую секунду понять - Рене отшатывается от нее, и все заканчивается в один миг.
    Будто бы спал, а проснувшись пришел в священный ужас от происходящего.
    Зато не спала Анна.

    Она пытается его удержать, а пальцы скользят по руке, когда Рене отстраняется от нее, восстанавливая между ними расстояние. Словно снова ставит меж ними стену, и почти сразу же внутри все начинает болезненно ныть. Шепот жаркий, наполненный искреннего раскаяния, и злость искрой проходит сквозь мысли, почти сразу затухая. Анна на коленях стоит на кровати, глаза жадно ловят каждое движение Рене в серебре ночного светила, тело же выдает его. Она руки к нему протягивает, изгибая в запястьях, само изящество, испорченное трудом в монастыре, но врожденного не отобрать, оно в каждом движении оттеняет некогда послушницу, словно диктуя ей особенности действия.

    - Разве может быть прекрасное чувство грехом, Рене? Зачем отмаливать то, что так приятно?
    Анна чуть сдвигается ближе к мужчине, словно подкрадывается, кончиками пальцами пытается дотянуться до него. Спутанные волосы падают на лицо, ее сорочка все в таком же беспорядке, больше открывает взору, чем скрывает: округлая грудь, почти полностью обнажена, на одном плече еще держится ткань, но второе совсем неприкрытое.
    - Не грех позволять себе кого-то любить. Ты же меня любишь, правда, ты же хочешь на мне жениться, так в чем грех, скажи? Есть ли разница, когда это произойдет, сейчас или после свадьбы?
    Которая еще будет неизвестно когда: у Рене больше отговорок, чем желания завладеть девушкой, которой помог освободиться от монастырских оков. Но там, где Анна чувствует полет и надежду на другую жизнь, порой кажется, что самим святым отцом владеет сожаление о потерянном.

    Анна все же завладевает рукой Рене, сжимая ее в своих ладонях.
    - Я не молитв твоих хочу, я любви твоей хочу, чтобы ты меня не боялся, не стыдился... - губы прижимает к костяшкам пальцев, одаривая колкими поцелуями, затем прижимает ладонью к груди, обеими накрывая. Грудь ее вздымается рваными вдохами, Анна улыбается, поразительно безмятежно и наивно, но одновременно с этим с нотам соблазна, неосознанно, но самого настоящего. Она не чувствует, что сейчас представляет собой непреодолимое искушение, действуя лишь интуитивно, стараясь сократить дистанцию, осознав, что тогда Рене теряет над собой контроль, что он хочет ее касаться. - Люби меня, Рене, - шепот, полный мольбы, глаза девушки блестят обещанием отдать как душу, так и дело, и только ему, только Рене.

    0


    Вы здесь » Musicalspace » Фандомные игры » сравнивать нежность и пустоту, делать твои сны вещими


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно